Мои работы на кинк-фест по FFVII

Заявка: Сефирот при каких-то обстоятельствах оказывается связанным, ослепленным и оглушенным (временно лишенным возможности слышать). Кто-то пользуется этим и осуществляет все свои самые грязные фантазии, будучи при этом достаточно заботливым. Узнает ли Сефирот или нет, кто это был — на усмотрение автора. В темноте. В тишине. В гребанной навязанной неподвижности, когда руки и ноги зафиксированы так, что другие могут управлять твоим телом, а ты не можешь. С кляпом во рту… ну просто зашибенный способ провести вечер. Почувствовав прикосновение к щиколотке, он морщится. Он слишком устал. Он уже не надеется, что ему дадут, наконец, кончить. Длинные пальцы по-хозяйски гладят его ногу, уверенно, даже не интимно, почти что утешающим жестом. Он знает эти чертовы пальцы. Как раз они для него не новость. Много лет назад этот человек попробовал его самым первым. Даже странно, что сегодня он согласился быть последним. Во всяком случае, Сефирот очень надеется, что последним. Прикосновение губ к замерзшей ступне тоже ласковое, удивительно асексуальное. Так, наверное, целуют пятку младенца. Но с ним так не обращались, даже когда он был ребенком. «Хватит, Ходжо, я узнал тебя. Делай уже свое дело, и отпусти меня. Я пойду подрочу в душе и лягу спать», — хочет сказать Сефирот, но от плотного кляпа-мячика на ремне у него так пересохло во рту, что он даже не пытается артикулировать звуки. Да, пошло оно все. Но в следующую минуту цепкий титано-каучуковый захват, зажимавший его левую ногу чуть выше и чуть ниже колена, открывается, отпуская свою добычу. «Вот сука, — думает Сефирот, не слишком пытаясь быть благодарным за то, что все видимо все-таки закончилось. – Не мог сначала вынуть гребанный резиновый хуй у меня из задницы». Ходжо гладит его по ляжке, целует в живот чуть ниже пупка, в бедро, где чуть ранее кто-то, похоже, оставил засос. Потом освобождает вторую ногу. Уже плохо сдерживая нетерпение, Сефирот ждет, что будет дальше. Если доктор освободит ему руку, можно будет схватить его за горло и душить-душить. Если сначала вынет кляп, то надо потребовать, чтобы он освободил руку, а потом можно схватить его за горло и душить-душить-душить. Но в осторожности Ходжо не откажешь: сначала он снимает с глаз Сефирота повязку. Свет вокруг мягкий, прямо-таки интимный, прямо-таки как в борделе. Совсем иной нежели освещение, к которому 16-летний Сефирот привык в лаборатории. В этом слабом свете Ходжо просто длинная тощая тень, и он гладит Сефирота по лбу, гладит долго и смотрит своими темными пронзительными глазами, пристально и не мигая. И выражение на лице у доктора такое, как будто бы он только что заставил Сефироса вступить в партию, как вступил в нее когда-то сам, не потому что хотел, а потому что так было надо. И сейчас тоже так было надо, но в глубине души доктор был против этого. И вопреки всему, вопреки боли в мышцах, и боли в заднице, и кляпу во рту, от его прикосновений Сефирот расслабляется. Он не верит Ходжо, но что еще он может сделать? Спустя минуту Ходжо снимает с него намордник, с кляпом и затычками для ушей, но продолжает при этом молчать. Сефирот тоже молчит. Его гнев почти успокоился. В конце концов, не во всех же его неприятностях винить доктора. Это было бы, по меньшей мере, несправедливо. — Всех узнал? – наконец, спрашивает Ходжо. — Почти, — еле слышно шепчет Сефирот и, как ему кажется, достаточно красноречиво смотрит на свою левую руку и шевелит пальцами. — Кого именно? – также тихо спрашивает Ходжо. — Человека с усами и человека с бородой сложно не узнать даже вслепую, — усмехается Сефирот. К тому же оба довольно крупные мужчины в возрасте, это он ощутил во всех подробностях, начиная от массы тела и заканчивая темпом и продолжительностью полового акта. – Главу турков я узнал по запаху одеколона, он часто проведывал ваш кабинет, доктор Ходжо. – А еще он властный и настойчивый партнер, но был бы лучше, если бы больше отдавался процессу, а не действовал постоянно с оглядкой. – Лазард, брезгливая сволочь, даже перчаток не снял. С ним, все как у проктолога: минимальный контакт. Держу пари, это он придумал вставлять в меня в перерывах чертов имитатор. Ходжо хмыкает себе под нос, не подтверждая и не опровергая его версию. Его пальцы разминают плечо Сефирота, а значит можно надеяться, что следом он, наконец, освободит руку. — Господина с маленькой испанской бородкой, я не знаю. Он меня всего вылизывал, но так и не трахнул. Полагаю, он как раз действительно гей. Или импотент. И еще один… — тот, который был последним. От него одуряюще пахло. Не одеколон или другой парфюм, запах живого тела, которым Сефирот так и не сумел надышаться вдосталь. – Ростом с меня, очень сильный. – Он помнит, как незнакомец крепко сжимал его бедра, так верно, так потрясающе сладко трахая уставшее нутро, которое, казалось, уже не могло к тому моменту никого хотеть. – Я теперь очень хочу знать, кто это был. — Узнаешь еще, — пообещал Ходжо. – В самое ближайшее время. «Обязательно», — думает Сефирот. Он еще сам не понимает, что влечет его в этом человеке. Не просто сила и нежность, не просто восхитительный секс, но нечто большее. Нечто такое, что необъяснимым образом роднит его с человеком, которого он никогда даже не видел. Запах его собственного вида. Наконец-то левая рука свободна, и Сефирот уже не дожидаясь помощи Ходжо, освобождает вторую руку и, склонившись, с шипением вытаскивает из себя ребристую сексуальную игрушку. Все тело ноет, а задний проход просто гудит от перебора. Освобожденный Сефирот потягивается и шевелит руками, чтобы восстановить кровообращение в застывших конечностях, а потом, подобрав под себя ноги, принимается осторожно разворачивать эластичный шнурок, которым обмотаны его собственные гениталии. Доктор Ходжо без стеснения наблюдает за его действиями. — Ты понял, зачем это все было нужно? – спрашивает он. — Потому что я такой невыносимо красивый, — хмуро предполагает Сефирот, хотя на самом деле он думает, что знает ответ. — Это было посвящение, дурачок. Дебильный ритуал принятия в элитный мужской клуб. С завтрашнего дня, ты официально считаешься одним из первых лиц корпорации Шин-Ра. — Действительно, дебильный ритуал, — хмыкает Сефирот, осторожно поглаживая свой болезненно возбужденный орган. И смотрит на Ходжо выжидающим, чуть насмешливым взглядом. – Ну, так ты сам все-таки поучаствуешь в вечеринке руководства, или мне слезть отсюда и самому тебя трахнуть. — Звучит довольно интригующе, — скалится Ходжо. Зубы у него ровные и белые, и Сефирот думает, что раньше он не обращал внимания, что доктор тоже пахнет чуточку иначе, чем остальные. Чуточку, как он сам. Ходжо наклоняется, чтобы поцеловать его в шею, но Сефирот настойчиво тянет его вниз, и доктор опускается на колени, с готовностью вбирая в рот его член. Размашистыми движениями бедер, задавая Ходжо темп, Сефирот рассеянно гладит себя по лицу, по плоской груди, осторожно трогает измученные за вечер соски и думает о том человеке. Как мозайку он складывает в голове, все те мелочи, которые можно запомнить на ощупь: легкую щетину на широком квадратном подбородке, густые кустистые брови, мохнатые мускулистые руки, волосы без челки, тяжелые, прямые, длиной похоже до плеч. И тело, могучее, великолепное тело. «Солджер, наверняка», — думает Сефирот. Солджер. С этой мыслью в голове, он, наконец, кончает. 2008-07-15