Магия картин

Шон Ренард – совладелец преуспевающей охранной компании – после насыщенного рабочего дня предпочитал отдыхать в одиночестве спокойной домашней обстановки. Он любил после изматывающих переговоров и еще более скучных отчетов заварить крепкого кофе или налить стакан виски (если день выдался совсем уж паршивым), сесть в свое любимое просторное кресло и полностью окунуться в жизни придуманных персонажей, так заманчиво описываемых в различных книгах. Бизнесмен вообще любил книги. У него имелась довольно обширная домашняя библиотека, которая содержала в себе, как и непосильные зубодробительные научные трактаты, так и легкие ни чем не загружающие голову бульварные романы. Не без гордости, мужчина мог по памяти воспроизвести каждую книгу, стоит только произнести название. Его же брат, Эрик, держатель основного пакета акций и фактически главный управляющий обширной сети агентств по всей Америке, предпочитал отдыхать в кругу «сливок общества», каждодневно пропадая на очередном приеме или светском рауте у какой-либо очаровательной блондинистой особы. Впрочем, любовь к блондинистым особам была семейной чертой Ренардов, однако любвеобильность старшего брата пора было вносить в летопись. Почему-то он считал своим святым долгом затащить Шона на одно из таких мероприятий. Иногда победа оказывалась на его стороне, но чаще всего Ренард-младший успевал улизнуть прямо из-под носа отвлекшегося, как обычно, на какую-нибудь даму кудрявого мужчины. Но сегодня, когда заказов ничтожно мало, вся отчетность давно написана, проверена и перепроверена на пять раз, от Эрика в собственном полупустом офисе ускользнуть не получается. Он почти силой тащит Шона к машине, бормоча что-то про недалекого трудоголика и какую-то выставку. Шатен честно сопротивлялся, пока угроза о сожжении личной библиотеки не возымела успех, заставив замолчать крайне недовольного мужчину. Через каких-то полчаса постоянных причитаний Эрика и тяжелых вздохов Шона они наконец-то оказываются у ничем непримечательного дома, весь первый этаж которого застроен обычными магазинчиками и необычными лавчонками. Кудрявый брюнет все также силой вытаскивает брата из машины и практически под ручку заводит через незаметную в вечерних сумерках дверь в полутемное прохладное помещение, при ближайшем изучении оказавшиеся вполне уютной приемной комнаткой. Спустя какое-то мгновение подъема по крутой винтовой лестнице Шон оказывается в очень необычном, по его скромному мнению, месте. Он ведь и раньше бывал в различных картинных галереях, будь то выставка какого-нибудь современного и откровенно бездарного художника, или «выход в свет» старинных полотен небывалой красоты, но каждая была какой-то неживой, что ли. Бездушной, если хотите. Высокие потолки, просторные прямые помещения, однотонные стены и люди, всегда одни и те же: скучающие, чуть заинтересованные, ходящие медленно и смотрящие на окружающих с легкой долей насмешки или презрения, потому что каждый считал, что разбирается в этом художнике, стиле или в искусстве в целом на порядок лучше других. Здесь все было по-другому. Царила атмосфера… Уюта? По-домашнему даже. Сам зал, отведенный под выставку, погруженный в мистический полумрак, казался много меньше других таких же, хотя картин было много, некоторые даже висели по три-четыре в ряд. Стены, обитые деревянными панелями, деревянный же пол, в некоторых местах покрытый ворсистыми коврами, свисающие с потолка различные засушенные травы. Шон, неплохо разбирающийся в ботанике, отметил даже, что травы эти – не бутафория, а именно настоящие, большей частью целебные. Создавалось стойкое ощущение, что этими заготовками могут воспользоваться (или активно пользуются) в любую минуту. Даже люди, находящиеся на этой выставке, выглядели… простыми: не обремененными тяжеловесными кошельками или огромными счетами в банках, знающие только мирские заботы, абсолютно не обеспокоенные своим социальным положением и делами властителей мира сего. Они казались именно что давними знакомыми этого безымянного для Шона художника; гостями, зашедшими на чашку кофе. Тихая музыка, что ненавязчиво разносила по всему помещению кельтские мотивы, закрепляла в подсознание и эту выставку, и людей, на ней присутствующих, и необычные картины, где черты людей органично смешивались со звериными. Медленно разливаясь по телу, умиротворение захватывало разум. Он, как завороженный, переходил от одной невероятной картины к другой, теряя ощущения окружающего пространства и времени. Он даже не заметил, когда Эрик, что-то негромко сказав на ухо, отошел к группе явно заскучавших женщин, которые приняли его с явным удовольствием. Пару раз рядом с замершим возле одной из картин Шоном кто-то останавливался, что-то спрашивал, что-то рассказывал, но он не проявлял особого интереса к поддержанию беседы, и очень скоро молчащего бизнесмена оставляли в покое, позволяя вглядеться в картину, так заинтересовавшую чуть внимательнее. Чем больше смотришь на пару, увлеченную работой в лавке, своим интерьером отдаленно похожей на выставочный зал, тем больше мелких значительных и не очень деталей отмечаешь. Например, обилие книг, соседствующих на полках с цветными пузырьками и бутылками. Или заваленный ветхими исписанными листками стол. Разнообразие инструментов, непонятных форм, размеров и предназначения, что висели на самой дальней стене. В облике мужчины и женщины, что вместе склонились над какой-то книгой, почти соприкасаясь лбами, все четче проступали волчьи и лисьи черты. Было нечто знакомое и в изображенной лавке и в людях, но Шон не мог понять, что именно. - Буквально в двух кварталах отсюда есть небольшой магазинчик: «Лавка экзотических трав и специй». Шон от неожиданности едва вздрогнул и повернул голову на приятный слуху тихий бархатистый голос. Почти сразу же отвернулся, чтобы совсем уж откровенно не рассматривать стоящего с ним плечом к плечу незнакомца, который с нежностью в глазах смотрел на полотно и изображенных на нем людей. - Откуда же такая осведомленность? – чуть грубее, чем того хотелось бы самому, поинтересовался Шон. Лучащиеся неприкрытым весельем голубые глаза обратились на него, и Шон уже не мог вернуться к спокойному созерцанию картин. Что-то во внимательном взгляде этого человека казалось Ренарду странным и с одновременно тем же невероятно интересным. И это что-то просто не позволяло отвести свой собственный взгляд. - Все-таки это картина значится за моим авторством, - последовал легкий смешок. – И я был просто обязан сказать Вам, с кого она писалась. Видно было, что Вы знаете и это место и этих людей, но вспомнить не можете. Шон хотел было спросить у заинтересованно приподнявшего бровь художника его имя, но он сам не дал ему и слова выговорить: повернул голову в сторону выхода, прищурился и в раз погрустневшим голосом сообщил: - Кажется, Ваш брат уже заждался… - Ренард сначала опешил, потом хотел спросить, как художник вообще догадался о его с Эриком родстве, а потом понял, что такой внимательный человек просто обязан был заметить их сходство, но, когда уже делал шаг в сторону выхода, его несмело тронули за локоть. – Приходите еще как-нибудь. Мы будем открыты еще неделю… И я буду рад Вас здесь видеть. Еле сглотнув вставший в горле ком, бизнесмен кивнул на несмелую улыбку все еще безымянного художника. Всю неделю, что продолжалась выставка, Шон приходил, чтобы почувствовать то небывалое умиротворение и пообщаться с Ником. Да, он, наконец, узнал, как зовут этого странного, на первый взгляд, художника, но, будем честны, сам он не искал никакой информации, просто в один из дней выставки Ник сам сообщил Шону свое имя. Николас Беркхард. Он был легким на подъем собеседником, мог поддержать любую тему разговора, но чаще всего говорил сам, отвечая на направляющие вопросы Ренарда. Абсолютно не любил официоза, поэтому сразу же попросил обращаться без всяких «мистеров» и полных имен. Шону нравилась его непосредственность. Ник был домашним, уютным даже. Мужчина все чаще ловил себя на том, что внимательно вглядывается в его лицо, когда тот начинал говорить о своих работах, друзьях и жизни в целом. Как-то оно неуловимо менялось, становилось более загадочным и мягким. Сидя в своем кресле с книгой в руках Шон осознавал, что читает одну и ту же строку, не разбирая смысла написанного, а в мыслях проносятся слова и образ увлеченного беседой художника. Приходя с открытием выставки, он уходил с закрытием, иногда, как и в первый свой визит, прохаживаясь от одной картины к другой, а Ник возникал за спиной, словно призрак. Правда, чаще Ренард сам находил Ника, который либо общался со своими друзьями из Лавки, либо сидел в подсобном помещении, оборудованным под кабинет и склад невыставленных работ одновременно. В последний день выставки, уже после ее официального закрытия, Шон решил дождаться Ника в «кабинете», но художника в уже практически пустом (почти все картины были распроданы, что Ника и удивляло и веселило в равной мере) помещении не обнаружилось. Зато обнаружилась деталь, до этого не замеченная за нагромождением полотен и прочих художественных принадлежностей. В углу пустующей комнаты стоял мольберт с картиной. Было видно – Ник начал ее совсем недавно, и, вероятно, она еще не закончена. Любопытство взяло вверх над чувством такта, взывая посмотреть на неготовую работу. Стоило Шону встать напротив картины, как от двери раздался сколь удивленный, столь и смешливый знакомый голос: - А я думал, что Вы, как и все посетители, ушли после закрытия. - Решил немного задержаться, - бизнесмен оторвался от разглядывания портрета. Своего портрета. С плохо скрываемой предвкушающей улыбкой мужчина посмотрел подошедшему Нику в глаза, которые, казалось, светились каким-то загадочным потусторонним голубоватым светом. - Неужели что-то выбрали? – наиграно удивленно произнес он и сделал несмелый шаг навстречу, вставая к Шону почти вплотную. - Определенно, - Ренард чувствовал легкий запах масляных красок и трав, исходящий от Беркхарда, прерывистое дыхание на своих губах, и, чуть склонив голову, соприкоснулся с художником носами. - И что же?.. Окончание тихого, еле слышного вопроса потонуло в тягучем поцелуе. Губы у Ника мягкие и чуть шероховатые: Шон давно отметил, что молодой человек слишком любит их прикусывать, а сам художник был теплым, охотно делясь своим теплом с шатеном, подставляясь под сильные ладони, оглаживающие спину, прижимаясь ближе и обнимая крепче. - Тебя, - бизнесмен выдохнул слова в приоткрытые, покрасневшие и чуть припухшие от поцелуя губы. И чувствуя в своих волосах крепкие пальцы художника, слыша хрипловатый смех, Ренард подумал, что его портрет Ник никогда не допишет. Шон не даст на это времени.