Странная

      Никакая.       Это было первым, что пришло в голову, когда он увидел ее в первый раз. Да и во второй тоже, и в третий, и в тридцать третий.       Однообразная.       Серая.       Безликая.       Повстречай ее вне школьных стен, он вряд ли бы ее узнал. Таких, как она, трудно запомнить, слишком уж они теряются в толпе: серые, блеклые, будто специально созданные вечной массовкой.       Она была тихой, забитой, угловатой и неухоженной. Ужасно неухоженной. Такие девочки - частые гости психологов, а то и психотерапевтов. Встретить ее однажды в своем кабинете было заранее предрешено ему свыше.       Он работал психологом при частном гуманитарном лицее, она училась в десятом классе и была его нелюбимейшей подопечной. К нему ее направила классная руководительница: видите ли, в коллектив никак не вписывается, совсем чужая классу, побеседуйте.       И он беседовал с ней. Раз, другой, а затем и вовсе регулярно ровно два раза в неделю.       Чаще всего с ней было скучно.       Из часу в час одно и то же:       – Ты должна верить в себя, – мягко произнес он ей. – Каждый человек уникален, и ты не исключение, – он врал. Безбожно врал, глядя прямо в ее водянистые глаза, с подплывшей подводкой. – Ты понимаешь?       Она кивнула, а по глазам видно: нет, не поняла, но скорее всего просто не поверила.       А еще она была молчалива, немногословна и безбожно влюблена в него. Ее влюбленность можно было легко предсказать: все-таки он стал первым мужчиной, проявившим участие к ее жизни. На их приемах она чаще молчала, чем говорила. Ему нравились тихие женщины: они более покладисты в постели и с ними сложнее работать, интереснее разгадывать, подбирать ключик. Это интересно.       А вот она ему не нравилась. Ее односложные ответы и замкнутость только препятствовали работе.       С ней было неинтересно. Даже ее влюбленность, которая на первых порах забавляла его, со временем начала утомлять.       С ней было скучно. Больше всего на свете он ненавидел скуку.       Редкое явление – она была пуста как и снаружи, так и внутри. И, пожалуй, одним этим и была уникальна, если, конечно, это можно назвать уникальностью.       Она раздражала его своей умственной ограниченностью, инфантильным мышлением и остекленевшими глазами, которые из-за своего водянистого цвета напоминали ему глаза утопленника. У нее была прогрессирующая стадия аутизма, она часто уходила в себя, в свой воображаемый мирок, где ее никто не трогал, где она чувствовала себя защищенной.       Он презирал таких маленьких глупеньких девочек, для которых виденье мира сужалось до размеров окна в их комнатке. Сам он настолько рано стал осознавать себя как личность, как индивидуальность, настолько рано повзрослел, что на детство просто не осталось времени.       Он любил свою работу школьного психолога. Ему нравилось работать с людьми, слушать, направлять. Ему нравилась его работа, нравилось то, чем он занимается, но не нравилась она. И ее скудоумие тоже не нравилось.       А ведь ей уже никто не поможет, он это хорошо осознавал.       Да и что можно, в самом деле, с ней сделать, если единственной ее проблемой являлась собственная ограниченность?       Они встречались по вторникам и пятницам, после того как у нее заканчивались уроки. На их встречи она никогда не опаздывала. Он научился различать ее. Она всегда чопорно стучала в дверь, ровно три глухих удара, а следом всегда тихое бормотание:       – Можно войти?       – Заходи, – он всегда изображал на своем лице при ней мягкое соучастие. – Ну как твои дела?       И опять все повторялось. Она неизменно пересказывала одну и ту же историю: о непонимании ее одноклассниками, о неприятии ее в классе, о колких словах и взглядах. Менялись разве что герои ее историй.       Лишь однажды она вскользь упомянула о семье. О детстве. Нет, ее не били, над ней не издевались. У нее была даже полная семья. Все и здесь оказалось банальным: средний ребенок в семье, не замечаемый ни матерью, ни отцом.       Словом – скука. Опять. Работа с ней напоминала ему рутину.       Но в один прекрасный день он провел профориентацию у предвыпускных классов, в котором по воле судьбы была и она. Ничего особенного, просто тест на листке А-4 с вопросами для определения лучшего выбора профессии в будущем. Дело было в пятницу. В тот день она впервые не пришла к нему в кабинет после уроков, хотя он видел ее в этот день в школе и тест она писала. Не было ее и в следующий понедельник, и всю следующую неделю. Он бы не обратил на это особого внимания, работы и без нее вполне хватало, если бы не ее листочек с тестом, на котором она открытым текстом признавалась ему в любви. И сказать, что это его удивило, значит ничего не сказать. Он не ожидал от нее такого. Обычно такие девочки-интроверты до последнего носят свои якобы «чувства» в себе, так как испытывают огромную тягу к страданиям из-за безответной любви.       И кто бы мог подумать, что у нее хватит смелости на такой поступок? Ведь не каждая девочка с нормальной самооценкой в ее возрасте сможет признаться в своих чувствах даже своему ровеснику, а уж что и говорить о мужчине, годившемуся ей в отцы...       Именно тогда в первый раз она заинтересовала его.       Была ли она на самом деле так проста, как казалась на первый взгляд?       Когда он пытался воссоздать в голове ее образ, получалось вспомнить только отдельные обрывки: облупившийся темный лак на ногтях неизменно разной длины, ладони, изрисованные и перепачканные ручкой, тусклые жидкие волосы, бледное лицо, бесформенная одежда. Эти обрывки никак не хотели соединяться в единую картинку и существовали отдельно, будто сами по себе.       На следующий прием она пришла лишь только спустя почти месяц. Под конвоем своей классной руководительницы, которая была явно не в восторге от ее недавних пропусков школьных занятий. Сама бы она вряд ли пришла к нему.       Она стала в его присутствии еще более тихой и замкнутой, но только вот на блеклых щеках горел сильный румянец, невообразимо при этом уродуя ее и так невзрачное лицо. Она разочаровала его. Неужели он серьезно решил, что в ней что-то есть?       – Ты пропускала наши встречи, – мягко произнес он, нарушая тягостное молчание между ними.       Она не ответила, старательно отводя от него взгляд.       – Я хотел поговорить с тобой насчет твоего теста на профориентацию. А вернее, того, что ты в нем написала.       Девочка затравленно дернулась на стуле.       Это был жестокий, зато действенный способ избавить и себя, и ее от этих сентиментальностей.       – Надеюсь, ты понимаешь, что после этого мы больше не сможем с тобой беседовать?       От ее побитого взгляда ему вдруг стало не по себе. Он смотрел на нее и физически ощущал ее эмоции, ее стыд, растерянность и горечь. И на миг ему стало практически тяжело от того, что он сам позволил ей в себя настолько влюбиться.       – Но не волнуйся. Я запишу тебя к другому прекрасному специалисту, с которым вы и дальше будете беседовать.       – Хорошо. Я могу идти? – тихо спросила она, и, не дожидаясь ответа, ринулась к двери. Он успел заметить влажную дорожку на ее щеке, прежде чем она скрылась за дверью.       Он не чувствовал себя полностью виноватым за ее слезы, но что-то внутри него неприятно свербило. Успокаивало лишь то, что теперь уж наверняка он избавил себя от этой скучной невзрачной девочки.       И он благополучно бы и вовсе забыл про нее, как про ничего не значащий скучный отрезок жизни, если бы три дня спустя в его кабинет не постучалась полная, коротковолосая женщина, представившаяся матерью этой скучной девочки. Женщина эта постоянно поправляла черную шаль на широких плечах и нервно крутила в руках объемную сумку, будто чувствовала себя не в своей тарелке, находясь так далеко от дома. Все-таки нечасто приходится отлучаться надолго, когда тебя ждут четверо детей.       Ее приход немало удивил его: неужели девочка растрепалась о своих чувствах матери? Но даже если и так, то этого все равно недостаточно для личного прихода в его кабинет родительницы, в большей степени равнодушной к своему ребенку, чем любящей его.       – Чем обязан? – нисколько не выдавая своего замешательства, спокойно спросил он.       666       – Ну, и что ты этим хотела доказать?       Она, не ответив, устало прикрыла глаза, откинувшись на подушку.       Он со смесью жалостливого укора взглянул на ее перебинтованные руки, выглядывающие из-под белоснежного больничного одеяла. Неудачная попытка ее суицида закончилась вполне предсказуемо больницей и вставанием на учет в психиатрическую лечебницу.       – Ты понимаешь, что теперь эта запись в твоем личном деле навсегда? Ни в один приличный университет не возьмут учиться человека, бывшего на учете в психушке.       Если она и не понимала сейчас, что этим поступком почти перечеркнула всю свою будущую жизнь, то со временем сполна осознает, что наделала.       – Моя мама вас сюда отправила? – вдруг спросила она.       – Я сам себя сюда отправил, – поправил он. – Она волнуется за тебя, а я был твоим психологом долгое время.       – Она не волнуется за меня. Она волнуется за то, что о ней подумают из-за меня.       Что верно, то верно.       – Ну, конечно же, она переживает о тебе, – продолжал врать он. – Своим поступком ты сделала плохо не только себе, но и своим близким.       Девочка открыла глаза и посмотрела на него долгим, отрешенным от всего взглядом.       – Зачем вы здесь?       Раньше она никогда не выдерживала его прямого взгляда и не решалась заговорить, когда лично к ней не обратятся.       – Я волновался о тебе.       И снова еще одна ложь, но на этот раз она будто в нее поверила и, покраснев, отвернулась к больничной стене, открывая этим на обозрение тонкую белую шею. Он никогда раньше не замечал, насколько грациозная у нее шея, будто принадлежащая совсем не ей. Внезапно он поймал себя на том, что бессознательно скользит глазами по ее обнаженной коже и опускает взгляд ниже к лифу свободной больничной рубашки.       Поймал и тут же одернул. Это кажется неправильным – так смотреть на нее. Если бы не ее мать и классная руководительница, прямо-таки умолявшие продолжить «беседы» с ней, его бы здесь и вовсе не было. И это было бы куда лучше, чем стоять здесь и тем самым поощрять ее показную «расправу» над собой.       – Вы не злитесь на меня? – спросила она и, будто чувствуя на себе его странный блуждающий взгляд, накрылась одеялом почти до подбородка.       – Почему я должен злиться на тебя? – тяжело сглотнув, произнес он, наконец переведя взгляд от нее на соседнюю пустующую койку, чувствуя себя совершенно сбитым с толку.       – Из-за… из-за того признания.       – Что было, то было. Давай вместе об этом забудем и будем двигаться дальше?       – Вы возобновите наши встречи?       – Если ты этого хочешь, – произнес он совсем не то, что планировал вначале.       – Хочу, – немедленно отозвалась она, и на мгновенье в ее водянистых глазах загорелась радость, а на губах расцвела улыбка, и он внезапно понял, что она по-своему очаровательна в этот момент.       В нем загорелось совсем не платоническое желание к этой нелепой девочке.       Даже не соответствующая «классическому» канону красоты, даже лежащая на больничной койке с перебинтованными руками, на ногтях которой совсем облупился темный лак. Даже одетая в бесформенную белую рубаху, с взлохмаченными немытыми волосами и с опухшим лицом, она казалась ему в этот момент красивой. По-особенному красивой. Не такой как все.       А через две недели ее выписали из больницы, и их встречи возобновились. С внезапным удивлением он понял, что ждал этих встреч. Она перестала казаться ему скучной или излишне простой и неинтересной.       Ее же влюбленность в него никуда не прошла, а лишь усилилась. Ему нужно было сразу пресечь все ее возможные фантазмы на корню или хотя бы удалить ее от себя, передав заботы о ней другому специалисту. Но ничего из этого он не сделал, наоборот, он начал подогревать ее чувства.       Ему вдруг стало ужасно интересно наблюдать за ней. За ее реакцией на его слова и действия. Он внезапно посмотрел с другой стороны на ее замкнутость и нелюдимость. Не с той, где эта черта ему казалась раздражающей и скучной, а с более практичной. В ее жизни нет друзей, нет другого близкого человека, кроме него. И он прекрасно знал, что она никогда не рассказывала родителям о том, что ее обижают в школе, как бы сильно она не страдала от этого.       Он был единственным близким ей человеком. Одинокая глупая девочка, не любимая даже своими родителями, она всерьез думала, что он дорожит ей, любит ее, но он лишь нестерпимо хотел ее. Хотел настолько, что был готов закрыть глаза и на ее возраст, и на не самую привлекательную внешность, и на отталкивавшую его ранее неухоженность, и даже на профессиональный кодекс психолога.       В конце концов он знал, что она никому ничего не расскажет. И бессовестно собирался воспользоваться этим.       Главное – направить ее мысли таким образом, будто она сама решилась на это. А с этим у него никогда не было проблем.       666       – Я люблю вас.       «Наконец-то»       Он лишь грустно вздохнул:       – Я тебе не верю.       666       Она почти плачет.       – Я сделаю все. Все, что скажете. Обещаю.       666       Она отчаянно краснела, расстегивая свою школьную рубашку под его жадным взглядом.       – И юбку тоже, – прошептал он.       666       – Я хочу, чтобы вы это сделали.       – Ты понимаешь, о чем просишь?       Она не понимала, но кивнула, глядя, как мужчина склоняется над ней и начинает расстегивать ширинку. Зарделась, как маков цвет, и поспешно отвела глаза, глубоко вздохнув. Совсем невинно. Он на мгновение проникся сочувствием к ее неопытности и страху. А потом стало не до сочувствия. Все внутри у него задрожало от предвкушения, кровь ударила вниз живота, отзываясь в паху почти болезненным вожделением.       Девочка лежала, притихшая и покорная в центре стола, широко раздвинув дрожащие коленки. Он видел каждую черточку, каждый изгиб ее тела: перекошенное стыдом круглое лицо, по-прежнему перебинтованные и сжатые в кулаки руки, маленькие, острые соски, выступающие ребра и темные завитки волос внизу живота. Трудно вообразить более соблазнительное и развратное зрелище.       Ему хотелось сказать, что она прекрасна, но…       Но он не мог... В конце концов, она не должна была ждать от него больше, чем он мог дать. Всего лишь удовлетворение первобытной похоти. Она не сможет отличить вожделение от любви.       Он обхватил ее за ноги и подтянул ее тело ближе к краю стола. Она не сопротивлялась, лишь пересохшими губами, по-прежнему не открывая глаз, прошептала:       – Я люблю вас.       Он вошел в нее одним резким и быстрым рывком. Девочка под ним, задохнувшись от обжигающей боли, протестующе дернулась, но мужчина лишь крепче прижал ее к себе. Остановился, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Сдавленно застонал, поглаживая напряженные девичьи бедра. И начал двигаться сначала медленно и плавно, каждый раз выскальзывая из ее тела почти полностью и входя до предела, потом быстрее.       – Перестаньте, – рыдала она. – Мне больно. Больно!       «Она сама этого хотела».       – Ты обещала, что сделаешь все.       Его пальцы впились в ее бедра, голова чуть откинулась назад, но он по-прежнему не отрывал глаз от ее лица. Она же чувствовала, как от влажного трения его плоти внутри волнами проносится обжигающая боль. Он вбивался в нее грубыми толчками, насаживал на себя до предела, заполнял собой, и сквозь притупившуюся боль она ощущала, как внутри что-то начинает гореть, сжиматься, пульсировать. Ей было неприятно, она хотела, чтобы он прекратил это делать. В книгах и в ее фантазиях все было совсем не так.       – Пожалуйста, хватит… – умоляла она, хрипло ловя губами воздух и запрокидывая голову. - Пожалуйста...       Сдавленное, низкое рычание сквозь грубые, бесконтрольные толчки, протяжный стон, - и она чувствует, как его тело содрогается от сладостной, неуемной дрожи. Она выгибается и хнычет, когда мужчина накрывает ее своим горячим, влажным телом и с какой-то иступленной благодарностью прижимается к ее раскрытым и влажным от слез губам. Он упивается этим поцелуем, пока отголоски блаженства медленно угасают в глубине тела. Затем он обессиленно ложится рядом с ней на стол, по-прежнему тяжело и рвано дыша.       Она же лежит молча, мелко подрагивая и всхлипывая. Водянистыми глазами, полными ужаса, уставившись в потолок, она по-прежнему сжимает руки в кулачки. По ее ногам на пол медленно стекает кровь, смешанная с белесой жидкостью.       Его рука успокаивающим жестом скользнула по ее щеке.       – Сильно больно?       – Очень, – сипло прошептала она, резко повернувшись, потянулась к нему и, обвив его руками, зарылась носом в мужское плечо.       Он успокаивающе погладил ее по голове, пропуская спутанные прядки волос между пальцами:       – Скоро боль пройдет. Больно бывает только один раз.       – Я люблю вас.       Он удивленно моргнул, а ее руки лишь сильнее сжались в доверительных объятьях на его шее.       «До чего странное создание».       The end.