brothel

У Намджуна четвёртый день свинцовая голова, трясущиеся руки, мятая рубашка и желание внезапно умереть. Причин много от слова «дохуя», и совершенно неважно, что одна из них – это «Мин Юнги» под рёбрами с левой стороны, болезненное и покрытое корочкой. На Намджуна с последних чисел мая скалится сессия, его почти выселили из общаги, а ещё это чёртово имя гниёт у него под футболкой. «Меченый» он воспринимает как ругательство и готов разбить лицо об стену всем тем, кто смотрит на него с завистью. Ему вслед вздыхают и шепчут «счастливый» и «вот повезло-то», а Намджуну хочется блевануть и вырезать к чертям «Мин, мать его, Юнги». А ещё закричать куда-нибудь вверх: «Эй там, ополоумели совсем, ублюдки?». Чем Джун так провинился в прошлой жизни, что ему насильно впихали под кожу «любовь всей жизни»? Его лишили выбора, и это только одна из причин тихо-мирно с неделю бухать в безымянной забегаловке возле дома. Ким Намджун ни разу в глаза не видел парня, предначертанного ему судьбой, а уже дико возненавидел. Когда впервые готические буквы вдруг саданули острой болью. Когда пришлось пачками скупать обезболивающее и стараться не замечать обеспокоенное лицо матери. Когда в голову настойчиво лезли словосочетания «Юнги» и «шлюха подзаборная». Именно тогда, подпитываемый ненавистью к тому парню, Намджун решает мстить. /бухать/ /по-чёрному, до чугунной головы по утрам и потрескавшихся от сушняка губ/ А почему бы и да, не всё ж одному Киму страдать. Вопиющая несправедливость, да и вообще, имейте совесть! По-видимому, тот парень просёк и решил не оставаться в долгу. Ибо под рёбрами теперь болело ежедневно и страшно – даже калёной кочергой не так жжёт. «Юнги» и «шлюха» стали синонимами, а Намджун вдруг отчётливо осознал, как же он, блять, давно не трахался. Мстительные мысли вроде «пусть эта мразь тоже помучается» гнали по направлению к элитному борделю, у которого из элитного только название. Но, несмотря на так себе интерьер и санитарные условия, выбирать было из чего. Вернее, из кого. Намджун торопливо шагал, стараясь сбежать от мелкой гадкой мороси, а внутри кипело и бушевало первобытное желание валить и трахать. Без разницы кого, лишь бы досадить тому парню. А боль под рёбрами всегда можно унять. На учтивые вопросы о предпочтениях Намджун бросает совсем не учтивое «похуй», швыряет деньги, и берёт первый попавшийся свободный номер. Кивает на «заказ – через десять минут» и забирает ключи. В комнате не горит ни единой лампочки, тускло от жиденького лунного света сквозь стекло, но включать свет нет нужды. Парень скидывает пиджак, брюки и разваливается на кровати. Кого пришлют – начхать с высокой колокольни; да хоть их препода по психолингвистике. Решив, что с преподом он переборщил, Намджун закрыл глаза, считая посекундно оставшиеся две минуты. На 1:35 он краем уха уловил шаги за дверью, приглушённый мат, и почему-то сердце вдруг забилось быстрее. А проклятые буквы ожили и полоснули едкой болью. «Неужели…?» - проскочила тревожная мысль; и сразу же после этого открылась дверь. «Мин Юнги» горело огнём, а внутри жидкой сталью разливалась какая-то одновременно своя и чужая радость. Шальная и сумасшедшая, выворачивающая артерии наизнанку. Так вот ты каков, Мин, мать твою, Юнги, тот самый парень, причина всех (почти) намджуновых бед. Тощий низкий парниша, неприязненно взирающий из-под красной чёлки, - и это и есть судьба? Увольте, тогда я не верю в судьбу. - Какой-то ты дохлый, - заметил Джун, с трудом подавив свой страстный порыв. - И тебе привет, Намджун, - проскрипел в ответ Юнги. Ким хмыкнул и замолчал, рассматривая свою «половинку». Хреновые шутки у судьбы, раз та решила застебать бедного блондина и подсунуть ему вот такой сюрприз. Юнги в свою очередь пялился на него, и чувствовалось на километр вперёд раздражение с привкусом чего-то ещё, очень плохо скрываемого. - Ну, так и будем стоять и молчать? - наконец подал голос Мин. - Я бы, конечно, спросил о причинах, но у меня так много «зачем» и «почему», что в голове замыкает от такого количества вопросов. Юнги только горько усмехается и просит закурить. Они курят вдвоём в одну форточку, ограничивая прикосновения по максимуму. У Намджуна щипает с левой стороны, а изнутри побирается к горлу какая-то детская обида. Почему все вокруг до омерзения счастливы со своими идеальными парами, а у него шлюха? - Потому что я ненавижу, когда решают за меня, - зло выплёвывает в темноту Юнги, и Намджун вспоминает, что думает так же. А это из разряда «хреново». Они опять молчат, у Джуна в голове полная неразбериха и хаос, хочется одновременно въебать, выебать и признаться в огромных светлых чувствах задним планом. Он внезапно берёт, поднимает футболку, не обращая внимания на вялый протест, и, мимоходом скользнув по впалому животу /Не кормят его что ли? Его ж двумя пальцами сломать можно - настолько тощий/, вглядывается в буквы под выпирающими рёбрами. Изуродованная надпись, еле видное «Ким Намджун» - ничего другого, в принципе, не ожидалось. Джун отходит и снова закуривает, а Юнги смотрит как бы виновато. Или это просто так кажется в неярком лунном свете. У блондина тлеет сигарета и имя, выжженное на коже. Он выбрасывает бычок в форточку, копается в пиджаке, выуживает бумажник и суёт Юнги пару купюр. - На, иди, поешь, а то клиентов распугаешь, - гадко так говорить, но Намджун уходит быстро и хлопает дверью, оставив парня, того самого, в недоумении хмуриться, уставившись на деньги. И нет, Юнги потом совсем не плакал, и совершенно не болело под рёбрами с левой стороны. И Намджуну почти не жгло изнутри и снаружи. Только стоит ли говорить, что далеко не элитный бордель, где и знать не знают, что такое нормальные санитарные условия, приобрёл ещё одного постоянного клиента? Нет, скорее всего, не стоит.