Бельканто на крови

      Один русский генерал, он же губернатор Санкт-Петербурга и царский любимец, один шведский барон не самого захудалого рода и два итальянца, чей гений пока не снискал им всемирной славы, сидели на закопчённой кухне и пили превосходный кларет. Слуги выстроились у камина, прислушиваясь к беседе господ, а Марта взяла на себя обязанности виночерпия, хотя её и не просили. Меншиков, не таясь, поглядывал на разрумянившуюся немку. — Мы с Улофом уже подписали акт о капитуляции и объявили праздник — а тут на скале послышались взрывы! Подумали, что Стромберг решил разбомбить Калин подчистую. Нет бы сидеть тихонько и ждать, когда флот Карла XII прорвёт осаду и придёт на помощь. Я даже зауважал вашего губернатора — глянь, не побоялся в одиночку выступить против русских пушек! А потом все поняли, что пуляют из древних гаубиц. — Граф Стромберг открыл стрельбу по моему замку, это не связано с войной, — признался барон. — А что, королевский флот может прорвать осаду Калина? — Ха-ха, даже не мечтайте, барон! На острове Смар стоит русский гарнизон — мышь не проскочит.       В голове Эрика шумело от крепкого вина, которым потчевал их русский генерал. Марта подливала в стаканы, а Меншиков без устали провозглашал тосты — да такие, за которые грех было не выпить. Вскоре все опьянели, несмотря на жирную закуску.       Меншиков продолжил рассказ: — Я спросил Улофа, что там происходит? Он сказал, что понятия не имеет. Тогда его прелестная жёнушка поведала мне трагическую историю о мужской любви. Ох, и смелая девчонка бургомистерша! И на язык складная. Я аж прослезился, когда она живописала ваши злоключения. Как вас выгнали за ворота, как мои молодцы приняли вас за разведчиков и забросали бомбами, как вы лезли на башню по верёвке! Это уже городская легенда! Я приказал принести судебные бумаги и с удовольствием их почитал. То есть изучил для пользы дела. Бедного евнуха обвинили в содомии — какое уж тут удовольствие? Хотя хромой Клее знает толк в допросах, мда… — Меншиков оборвал себя и воскликнул, поднимая стакан: — Выпьем за то, чтобы наши судьи судили нас не по закону, а по совести!       Они чокнулись по русскому обычаю, закусили караваем, и генерал продолжил: — И вот пока мы праздновали победу, откуда-то с небес послышалось пение ангела. Фрау Карлсон вытащила меня на площадь, а следом и остальные вышли. Мы ушам своим не поверили! Ах, как вы поёте, синьор Форти! Да вы хуже разрывной бомбы! Вся душа в клочья! Признаться, я зарыдал. Сначала, конечно, матерился, но потом — зарыдал. Да так сладко, как с двенадцати лет не плакал, когда Пётр Алексеевич меня взял. — Очень приятно, что мои скромные таланты вызвали такую бурю в вашем организме, — вежливо заметил Маттео. — Это заслуга синьора Мазини.       Маэстро, блестя чёрными маслинами глаз, привстал и поклонился. — Примите мою искреннюю благодарность, синьор Мазини, за ваши труды. Так вот! Я услышал ангельский голос и захотел познакомиться с героями, которые наплевали на закон, показали кукиш смерти, и теперь поют в осаждённой башне, пока их расстреливают из гаубиц. Фрау Карлсон помогла мне переодеться в солдатский мундир и тайком проводила к подножию замка. Не стоит нашему общему врагу знать, что я у вас в гостях. — Фрау Карлсон внизу? — воскликнул Эрик. — Я хочу с ней выпить! Почему она не здесь? — А как? У дамы такой живот! — Меншиков изобразил руками круг. — Она в окно не пролезет. — Вы правы, генерал. — И вот я с вами, мы пьём превосходное бордо-кларет, и у меня есть предложение: спускайтесь-ка вы вниз! — Синьоры как раз собирались спускаться перед тем, как вы залезли, — сказал Эрик, глядя на Маттео. — Правильное решение! — Да, мы хотели просить у русского командования разрешения на проезд в Италию, — сказал Мазини. — Вы хотите уехать в Италию? Но почему?! — Потому что меня изгнали из города по приговору суда, — напомнил Маттео. — Ах, какая ерунда! — Меншиков досадливо дёрнул плечом. — Я приказал уничтожить ваше дело, и его сожгли на площади. Я взял на память только одну бумажку — вижу, барон прибрал её себе. — Прибрал, — подтвердил Эрик, который с первого взгляда узнал почерк доносчика.       Это был не Стромберг и, конечно, не Хелен. — Я никуда вас не отпущу, дорогой синьор Форти! Хотите, Улоф и Клее на коленях попросят у вас прощения? — спросил генерал у Маттео. — Скажите, чего вы хотите? Потому что я хочу одного — чтобы ваш божественный голос никогда не покидал русский Калин! Просите денег, званий, почестей, женщин, ха-ха, мужчин — вы получите всё, что пожелаете!       Ошеломлённый Маттео лишь хлопал глазами: — Зачем я вам? — Не мне, а Петру Алексеевичу! Всей России! Здесь, на холме, я построю вам оперу роскошней, чем в Венеции. Вы станете придворным певцом и прославите Российскую Империю. Даже у курфюрста Баварского есть свой кастрат, почему бы и нам не завести? Соглашайтесь, синьор Форти! — Я согласен, Александр Данилович! Конечно, согласен, — выпалил Маттео, не раздумывая.       Он согласен был и пирожками торговать, лишь бы не уезжать из Калина. Мазини поддержал ученика. И барон тоже поддержал: он понимал, что подле самого богатого и влиятельного человека Европы Маттео будет защищён и обласкан. Сам он не мог предложить любимому ни защиты, ни безопасности, ни даже кусочка хлеба.       Меньшиков забрал Маттео. И Мазини. И даже Марту с поварёнком: под смехотворным предлогом попросил одолжить на пару дней умелую кухарку. Эрик хотел отказать, да заметил, как смотрела на генерала неистовая Марта. Она уже удирала из дома за солдатом, и Эрик счёл за благо дать ей господское позволение на блуд.       Меншиков и Эрика бы забрал: «Присягните мне прямо сейчас, да и дело с концом», но барон отказался: «Я не могу предать родину».

***

      Чума город пощадила. Выкосив треть Риги, в Калине она собрала не столь богатый урожай. Эпидемия, вспыхнувшая на окраине среди беженцев и бедняков, не успела охватить весь город. Сразу после снятия осады власти предприняли решительные меры по борьбе с болезнью.       Эрик видел, как похоронная команда выносила из Домского собора десятки гробов. К Восточным воротам, ведущим на кладбище св.Варвары, потянулись длинные траурные процессии. Пустырь за домом фрау Майер выжгли, предварительно выкопав канаву с водой, чтобы огонь не перекинулся на соседние постройки. Маттео и Мазини вернулись на постой к Катарине, и Эрик радовался за них всех.       После того, как защитники Верхнего города умрут или сдадутся в плен, Маттео поселится наверху в чьём-нибудь опустевшем дворце, как и подобает императорскому музыканту. Эрик надеялся, что итальянец выберет дворец Линдхольмов, так похожий на средиземноморскую виллу. Он представлял, как Маттео дышит морским воздухом на террасе с колоннами, слушает пение соловьёв, готовится к концертам в светлых просторных покоях и спит в мягкой кровати под бархатным балдахином. На этом воображение барона спотыкалось, но не останавливалось: Маттео спит не один.       Такой достойный и талантливый юноша никогда не будет одинок.       Эрик знал, что скоро покинет Калин. Меншиков сказал, что никаких мирных договоров со Стромбергом подписывать не намерен: война между Россией и Швецией далека от завершения. Единственное, что он обещал, — не брать пленных. Шведы должны открыть ворота и пешим строем проследовать в гавань. Там под прицелом русских орудий они погрузятся на корабли и отплывут в Стокгольм.       А если кто-то захочет остаться в Калине с сохранением титула и собственности, тот будет обязан принести присягу: публично встать на колени и поклясться в верности Петру I. После этого он станет русским подданным и основателем нового дворянского рода. «Немцев у нас много», — подмигнул Меншиков. Эрик понял, что всех иностранцев, живших в России, генерал называл немцами. Даже шведов.       Юхан и дряхлый Ганс отказались покидать хозяина. Смерть от голода им больше не грозила, а гаубиц губернатора они не боялись: не верили, что каменные ядрышки пробьют толстые стены. Эрик их не гнал. В Швецию он их брать не собирался, потому что не знал, куда занесёт его судьба, а пока что — получал удовольствие от общения со старыми друзьями. Они сидели на кухне, сотрясаемой взрывами, допивали генеральское вино и наблюдали, как по стенам струилась каменная пыль. — А вот ещё был случай! — Ганс разволновался от воспоминаний. — Как-то весной ваш отец отправился треску ловить, а ваша матушка с ним напросилась. Ну и вас решили взять, а заодно меня, чтоб я за вами присматривал. Вы маленький очень озорной были. И когда барон вываживал здоровенную рыбину, вы наклонились и булькнули за борт. Да так быстро, что я не заметил! Баронесса закричала, а ваш отец прыгнул следом за вами: я и раздеться не успел. Он вас поймал, но вы уже нахлебались воды и сильно кашляли. Ох! Баронесса плачет, у меня руки трясутся, а рыбина запуталась в шнуре и бьёт хвостом! Страху натерпелись! — А я помню, Ганс! Рыбу не помню, а как наглотался солёной воды — помню. Холодно было! — Точно, Эрик! Я потом грел вас, а ваша матушка обнимала барона: он дрожал весь. Апрель был, только лёд сошёл.       Эрик улыбнулся. Он вспомнил и вкус моря, и качку, от которой кружилась голова, и молодых родителей, слившихся в объятии на носу лодки.       А ещё он вспомнил рассказ графа Стромберга… — Ганс, ты хорошо знал мою мать. Лучше, чем я. И отца знал. — Конечно. Я и деда вашего знал, и даже прадеда застал немного. Я всю жизнь прожил у Линдхольмов. — Мои родители, — спросил Эрик, — они любили друг друга? — О да, очень любили! Барон увидел вашу маму ещё ребёнком и потерял покой. Ему пришлось три года ждать, пока ей исполнится пятнадцать. Потом они поженились, и через год родились вы. Они были очень счастливы. Какое горе, что баронесса умерла так безвременно! Вы были совсем крошкой. — А почему отец не женился второй раз?       Ганс подозрительно посмотрел на хозяина и замолчал. Эрик подлил ему в кружку вина: — Отвечай честно, Ганс. Я всё знаю. — Знаете? Откуда? Барон скрывал это от всех. — Я знаю о его запретной любви.       Очередной взрыв потряс стены. Они инстинктивно пригнулись и зажали уши руками. — Чтоб тебя самого разорвало! — погрозил Ганс в сторону надвратной башни и вернулся к разговору: — Вот поэтому он и не женился! Запретная любовь, попирающая законы морали. Но как честный человек он всё равно хотел жениться, особенно после того, как у них дочь родилась… — У них родилась дочь?! — в изумлении воскликнул барон. — Ну да, девочка. Хорошенькая. Но её мать не ушла от мужа, как барон ни уговаривал. Она была набожной женщиной и не признавала развод. — Погоди! У отца была любовница и внебрачная дочь?! — Ну да. Они встречались больше десяти лет, пока барон не скончался, да покоится в мире его душа! — Но разве… Граф Стромберг сказал, что они с моим отцом… — Эрик задумался и замолчал. — А что граф Стромберг? Они с бароном дружили. И про ту женщину граф знал, ваш отец полностью ему доверял. — А между отцом и графом что-то было? Ну ты понимаешь, про что я. — Господи, помилуй! Покойный барон был большим ценителем женщин! Вы не в него уродились, хотя тоже… простите меня, знатный гуляка! — Спасибо, Ганс! Не знаешь, где сейчас эта девочка, моя единокровная сестра?       Раздался ещё один мощный взрыв. Ядро попало в ту стену, которая накануне разрушилась и завалила вход в кладовые. Неужели они били прицельно в одну и ту же точку? — Почему же не знаю? Она сейчас замужем за бургомистром. Её зовут фрау Карлсон.       Пыль осела, и они увидели зияющий пролом в погреб, где стояли бочонки с салом. Эрик рассмеялся так легко и радостно, что Ганс и Юхан переглянулись и рассмеялись вслед за ним.

***

      Он безумно скучал. Его постель пропахла Маттео, и он долго не мог заснуть, а когда засыпал, приходили тревожные сны. Он не знал, скрипел ли по ночам зубами, но догадки Маттео были ближе к истине, чем ему хотелось признать. То, что сделал с ним Стромберг, подорвало его веру в себя. Неслыханное запредельное унижение растоптало его гордость и мужское достоинство. Иногда он думал, что следовало с оружием в руках встать на защиту Маттео: лучше погибнуть в неравной схватке, чем позорно подставиться пажу! Но тогда Маттео бы казнили. И если для себя барон допускал вариант смерти ради сохранения достоинства, то для Маттео — нет.       Маттео должен жить.       Эрик крутился с боку на бок в караулке, наблюдая, как небо в западном окошке постепенно светлело. Каждое утро он приходил к выводу, что поступил правильно, но по ночам его грызли стыд, горечь и глухая тоска о чём-то безвозвратно утерянном. — Хозяин, вы не спите? — Юхан, тебе чего? — Там ваша шлюха пришла. — У меня нет шлюх. — Сюзанна, которая живёт у Южных ворот.       Эрик удивлённо приподнялся: — А этой что понадобилось?       Он быстро оделся и спустился на кухню. Высунулся в окно и увидел кудрявую головку. — Сюзанна, я тебя не звал. — У-у-у, — заревела она, — фрау Гюнтер не открывает двери. Я бою-у-усь. Я продала ей спорынью. Вдруг она умерла? — Фрау Гюнтер для меня не существует. И я даже знать не хочу, что такое спорынья, о которой ты мне толкуешь. — А-а-а! Заделали ей ребёночка, а теперь знать не хотите! — Кто? Я заделал?! — А то кто же? Только вы к ней и ходили, это все знают. А потом бросили ради евнуха, а она, бедняжка, уже брюхатая была. Думаете, зачем ей спорынья? Чтоб ребёночка выкинуть! — Господи боже! — Эрик похолодел от ужаса. — Ганс, крепи верёвку, я спускаюсь! Юхан, где моя шпага? Ты идёшь со мной!       Обжигая ладони, он съехал по верёвке и упал в сухой песок. Отряхнулся, и, не дожидаясь слуги, помчался к воротам в город. Русские солдаты сначала не хотели его пропускать, но Эрик разорался: — Немедленно откройте ворота, остолопы! Вы знаете, кто я такой? Пошевеливайтесь, или я доложу о вашей тупости своему другу Меншикову, и он повесит вас на Ратушной площади!       Он нагло блефовал, но солдаты поверили.       Все окна в доме фрау Гюнтер, вопреки традиции, были наглухо зашторены, а двери заперты. И парадные, и те, которые выходили в садик на заднем дворе. Эрик рукоятью шпаги разбил окно у чёрного хода, разбудив окрестных птиц раньше срока. — Агнета! Вы где?       Они втроём проникли в дом. Их встретили мёртвая тишина, запах пыли и едва уловимый запашок железа и разложения. Сюзанна взвыла, Юхан поёжился, а Эрик быстрым шагом направился в гостиную, где они с Агнетой часто сидели, потягивая пиво и болтая обо всём на свете. Поскользнулся на чём-то густом и влажном и влетел в комнату, едва не упав.       Напряжённо выпрямив спину, Агнета сидела на бархатном диванчике. Узкая, как лезвие, полоса утреннего света падала на роскошное золотое платье, оголявшее великолепную грудь, и подсвечивала кривые жемчужинки в ушах. Она выглядела здоровой, если бы не восковая бледность и синие губы. — Агнета! Вот вы где! Почему вы сидите тут одна? Где слуги? Где ваша дочь? — Зачем вы пришли, Эрик? — спросила она твёрдым голосом.       Он смутился, оглянулся на Сюзанну: — Она сказала, что дала вам какую-то дрянь. Я испугался за вас. — Испугались за меня? Откуда такая забота?       Эрик увидел, что красная обивка диванчика темнее обычного. Опустил взгляд на пол и ужаснулся: изящные атласные туфельки стояли в кровавой луже. — Я люблю вас, Агнета. Всегда любил, — глухо вымолвил Эрик. — Не так, как вы мечтали, но так, как я мог. Вы были правы во всём! А я солгал, когда сказал, что никогда вас не хотел. — Теперь это не имеет значения. — Позвольте мне помочь вам. Сюзанна, что в таких случаях делают? Юхан, беги ко врачу! — Нет! — воскликнула Агнета. — Слишком поздно. — Я не позволю вам умереть!       Она усмехнулась: — А вы знаете, что это я предала Маттео? Сначала нажаловалась графу: хотела, чтобы он выгнал маленького развратника из города. Но граф и без меня всё знал. Он отдал мне штаны вашего любовника и попросил вернуть хозяину. Странная просьба, вы не находите? Я не вернула их, а подложила в подземелье и написала донос ратману Клее. — Как вы узнали про подземелье? — Это было нетрудно. Вы много раз упоминали, как набожен ваш католик-кастрат. А на заднем дворе Катарины — развалины монастыря, где мы играли в детстве. Я просто спросила дурочку Хелен, уж не в старой ли крипте молится её любимый синьор Форти, она и подтвердила. — Что плохого он вам сделал? — Он украл у меня сначала вас, а потом и этого… лживого ненасытного карлика. — Я думал, вы его любите. — Как можно любить человека, который променял тебя на кочевую жизнь с певцом-кастратом? — Вы не сказали ему о ребёнке? — Я узнала об этом в день казни, когда меня вырвало от запаха корюшки. С Линдой было то же самое. — Где она? — В деревне у родственников мужа. Там есть закрытая религиозная община, где сёстры во Христе воспитают её в строгости и вечном целомудрии. Она не повторит моих ошибок. — Каких ошибок? — Играть с мужчинами в их игры. Вы говорили, что в мужской любви ставки высоки, а риск огромен. Ах, барон, мужчинам и не снились те жертвы, которые на алтарь любви приносят женщины. Как вы слепы в своём мифическом превосходстве над женским полом! Как смешны со своими играми! Вы ничего не знаете о настоящем риске и настоящей любви!       Лужа под диваном ширилась, и Агнета загребала её ногами, будто желая скрыть от чужих взглядов. Пахло сладко-тошнотворно. Сюзанна стояла, зажав рот обеими руками, а глаза её наполнялись неизбывным ужасом. Эрик присел у ног Агнеты: — Дорогая моя, позвольте мне удочерить Линду. Она любит меня как отца, и я тоже её люблю. Я сделаю её своей наследницей, она станет баронессой. — Нет! Ребёнок — это дар божий, а вы заслуживаете только кару.       Эрик не стал оскорблять умирающую, напоминая, что кровавая лужа, в которой она сидела, — тоже дар. Он тяжело встал, а потом наклонился и поцеловал ледяную щёку: — Я прощаю вас, моя дорогая Агнета. Вы тоже простите меня. — Будьте вы прокляты!       С этим напутствием Эрик вышел из дома фрау Гюнтер — единственной женщины, которой доверял и которую любил, как родную сестру. В его глазах стояли слёзы, а в горле ком. Он оставил Агнету в темноте и одиночестве ждать, когда милосердная смерть заберёт её мятежную душу. Она выиграла глупый спор, но проиграла жизнь. Эрик вытер глаза жёстким рукавом кафтана: — Юхан, где в городе можно раздобыть пару лошадей? Мы поедем за Линдой. Сюзанна, позови повитуху, пусть побудет с фрау Гюнтер. И никому ни слова о том, что вы видели и слышали! Проговоритесь — лично придушу.