Безумие

Уйди, Джеймс Кирк. Уйди и не искушай меня. Я знаю, ты привык дергать смерть за усы, но сейчас — уйди. Почему ты не хочешь уйти? Зачем ты требуешь, чтобы я рассказал тебе самую позорную, самую отвратительную из всех бережно хранимых моим народом тайн? Разве ты не видишь, как дрожат мои руки? Разве не слышишь, как срывается мой голос? Чего еще ты хочешь? Чтобы я застонал, заплакал? Ты ведь видишь, что я на грани. Разве в тебе нет милосердия, уважения? Уйди и не заставляй меня сделать то, о чем я буду сожалеть всю жизнь. Почему ты не хочешь уйти? Клянусь, ты ходишь по струне ка’атиры. Ты слишком близко. Ты пахнешь слишком сильно для моего обостренного обоняния. Я чувствую тебя всей кожей, хоть ты и не касаешься меня. Мои пальцы горят, по деснам разливается неприятный зуд, на языке тусклый привкус душистого земного меда и терпких вулканских пряностей. Благовония наполняют каюту густым ароматом, от которого притупляется — должно притупляться восприятие реальности. Эту смесь используют для медитаций. Шанс, что она ощутимо поможет, был невелик, но я не мог позволить себе пренебречь даже крохой контроля, анестезии, забытья, завесы. Перестань так пахнуть. Ты перебиваешь даже этот фимиам. Да отойди же ты! Не смей. Не надо! — но ты берешь меня за руку, мягко сжимаешь запястье. Что-то сердито и требовательно говоришь. И ласкаешь мою руку, так близко к подушечкам сжатых пальцев. Так остро и ощутимо. Невыносимо. Я дышу тобой, я чувствую тебя каждым рецептором, и ты целуешь меня, твои пальцы чуть влажные, мягкие, прикосновение едва ощутимо, но я не знаю больше ничего, кроме него. Ты сам умоляешь меня об этом, сам предлагаешь себя. Моя кровь — пламя, мои глаза — пламя. Мое сердце — раскаленный уголь. Ты вскрикиваешь: тебе больно, на руке останется синяк. Едва слышу твою просьбу, напряженно-спокойную, будто ты говоришь с диким животным. О нет, как я могу отпустить тебя сейчас? Отпустить тебя, когда ты всего желаннее и когда я не могу даже заставить руки перестать дрожать! Я буду любить тебя, Джеймс Кирк, со страстью, с которой мои предки-воины любили своих жен, порождая сильных сыновей и прекрасных дочерей. У меня нет выбора. Я не хочу сопротивляться. Как ты пахнешь, древние боги… *** Это называется изнасилование, то, что я делаю с ним сейчас. И он стонет далеко не от удовольствия. Он не хочет меня. Горьковатая волна его боли, унижения, отвращения, стыда и отчаяния накрывает меня, но ее недостаточно, чтобы остудить жар моего тела, чтобы заставить меня прекратить. Я хотел бы. Хотел бы иметь возможность сделать это. Но мое тело живет своей жизнью, я не контролирую его, я лишь наблюдаю за происходящим, не в силах остановить или как-то изменить его. И одновременно я понимаю, почему мое тело сочло именно его оптимальным вариантом. Он так красив, даже сейчас, когда ему больно. Янтарь и розовый мрамор. Теплая, нежная, влажная кожа источает обескураживающе сильную жизненную энергию. Как было бы прекрасно соединиться с его разумом!.. Но сейчас самое близкое наше единение, а другого не будет. Я не хочу делать это так, но что я могу изменить, когда мое собственное тело мне не подчиняется? Возможно, потом он позволит мне стереть его воспоминания об этой ночи и о тех, что будут за нею. Средняя продолжительность пон-фарра — от пяти до семи суток. Существует вероятность, что я погасну раньше из-за моей нечистой крови и того, что Джим — не моя пара. Капитан. Из-за того, что капитан — не моя пара. Мне не следует впредь совершать подобные оговорки, даже мысленно. Как может одно существо концентрировать в себе столько наслаждения? Ненадолго освобожденный из моей хватки, он пытается свести бедра и свернуться в инстинктивный клубок. Зря. Мое тело реагирует мгновенно и безжалостно, и что-то хрустит. Он стонет снова, сдавленно, почти неслышно. Низкий, грудной звук. Какая-то часть меня наслаждается им. Другая — ужасается. Простите, капитан. Моя рука отчаянно сжимает его хрупкую, нечувствительную ладонь, мои пальцы переплетаются с его, и я отчетливо ощущаю, как тонкие косточки выходят из суставов. Я целую его еще крепче, так, что даже вулканке стало бы больно. Не могу удержаться. Какой он великолепный. Как это приятно. Я хочу уйти и никогда больше не попадаться ему на глаза, не портить его жизнь своим присутствием в ней. Я хочу суметь прекратить этот поцелуй. Моя рука медленно, неохотно выпускает его руку, и я отстраняюсь. Я… сумел? Мое пламя еще полыхает в венах. Мои глаза — огонь, моя кровь — огонь. Но я смог выпустить его из рук. Доктор МакКой, в каюту коммандера Спока. Коридор. Третья гостевая каюта. Компьютер, закрыть двери, код первого помощника. Медитация. Контроль. Пламя бушует, но я могу его укротить. Контроль. Медитация. Я пытаюсь уплыть вглубь. *** — Капитан? — А, Спок. Я кое-как упросил Боунза впустить вас. На этот раз он был настроен действительно серьезно. Был уверен, что я не выдержу разговора с вами. — Возможно, мне и правда… — Нет-нет, нам точно нужно поговорить. И поскорее. Да не белейте вы так. Нет, зеленеть тоже не надо. Мне будет достаточно простых объяснений. Хотя постойте, сначала отчет о состоянии корабля. — В данный момент мы движемся в направлении Навкратиса на скорости приблизительно варп-3. Все корабельные системы функционируют нормально, чрезвычайных происшествий в ваше отсутствие не было. Что же до его причин, то экипаж пока ничего не знает. Было объявлено, что доктор назначил вам карантин. Насколько мне известно, об истинном положении дел осведомлены только доктор МакКой и сестра Чэпел. Боюсь, капитан, у моих действий нет логического обоснования или сколько-нибудь достойной рассмотрения причины. Я приношу глубочайшие извинения и заверяю, что сдамся властям на ближайшей звездной базе. Или, если угодно, вы можете сами обратиться с обвинением в трибунал Звездного Флота. Я готов ответить за свои преступления. — Я не спрашивал о ваших планах на будущее, о них мы еще успеем поговорить. Я спросил: почему? Простая, понятная причина. Вы говорили, что у вас есть время. О, кстати, что там с Вулканом? — Я отправил сообщение о том, что брак откладывается, ибо моя кровь была угашена. Моя нареченная сочла логичным разорвать помолвку. Отец, вероятно, уже начал или в ближайшее время начнет подыскивать мне другую невесту. — Ясно. Так, ладно. Вернемся к нашим баранам. Почему? — Сэр, я… Простите. Лихорадка захватывала меня быстрее, чем я предполагал, а мой контроль оказался гораздо слабее, чем должен был быть. Вы целовали меня, и я… — Целовал? Не припомню такого. — У нас чрезвычайно чувствительные руки, капитан. Количество сосредоточенных на них нервных окончаний приблизительно равно таковому на языке у людей. Прикосновения к рукам, особенно к ладони и пальцам, считаются достаточно интимными; вы могли не знать об этом, но вы целовали меня, хоть этот термин и несколько неточен. — Я… твою ж мать. Спок, а почему вы раньше не сказали? — Как принято говорить у людей, «к слову не пришлось». — Окей. Ладно. То есть вы сходили с ума от страсти, а я подвернулся под руку… во всех смыслах, и спровоцировал вас. Вы это хотите сказать. — Я ни в коей мере не считаю, что вина лежит на вас, сэр. Кроме того… — Кроме того? — Сэр, я… капитан… Джим. С вероятностью в восемьдесят две целых три сотых процента я не напал бы на доктора МакКоя, сестру Чэпел или кого бы то ни было еще, если бы они оказались на вашем месте. Скорее всего, мне хватило бы сил остановиться. Боюсь, проблема в моем… особом к вам отношении. — Вы испытываете ко мне настолько сильную дружбу, что не удержались и изнасиловали меня, коммандер? — Из вашего тона я заключаю, что вы понимаете неверность данного утверждения. Мои чувства отнюдь не ограничиваются дружескими. Кроме того, хоть это и слабое оправдание, в тот момент это не казалось мне изнасилованием. Я заявлял права на партнера, а так как я не встретил ощутимого сопротивления… — Ощутимого сопротивления? Заявлял права?! Вы втрое сильнее меня, и у вас есть невеста, а я — пока что ваш командир! Вы с ума сошли, Спок?! — Прошу прощения, капитан. Я не имел намерения вас оскорбить. — Так, ладно. Я понимаю, вами двигали инстинкты. Вряд ли вы в ответе за свои действия. По крайней мере, выглядели вы совершенно не в себе. Не уверен, что я смогу выдвинуть против вас обвинение. — Почему же нет, сэр? — Ну как я могу вас в чем-то обвинять? Тем более, в том, что вы совершили не сознательно и без желания причинить вред. — Но я причинил вам вред, Джим. Серьезный. Я не считаю плак тау достаточным оправданием своей слабости. — Ну, тогда, пожалуй, прибавим к моим причинам ваше признание, сделанное пару минут назад. — Каким образом мое постыдное чувство может заставить вас не отдавать меня под суд? — О, очень просто. Видите ли, даже если бы оно не было взаимным, у людей принято некоторое… сочувствие к тем, кто их любит. Чувства делают человека таким беззащитным. — Не думаю, что я нуждаюсь в вашей жалости, сэр. — Я вас не жалею. Я сочувствую вам. — Прошу прощения, сэр, но я не вижу разницы. Постойте… даже если бы оно не было взаимным, капитан? — Поразительно медленно для вулканца, мистер Спок. Думаю, это… очаровательно. *** Медитация. Я сосредотачиваюсь на своем теле. Поза удобна, но достаточно сложна, чтобы я ощутил каждую мышцу, каждую связку, каждый гибкий сустав. Дышать. Задаю ритм: вдох на восемь единиц, пауза на четыре, выдох на восемь, пауза на четыре. Один два три четыре пять шесть семь восемь — один два три четыре — один два три четыре пять шесть семь восемь. Я ощущаю каждый сосуд, ток крови в каждом из них. Каждый удар сердца. Один два три четыре — один два три четыре пять шесть семь восемь. Основные скелетные мышцы расслабляются, но моя поза остается неизменной и идеальной. Спине легко быть прямой, ногам легко переплетаться. Мимические мышцы расслаблены, им легко удерживать бесстрастное, сосредоточенное выражение. Один два три четыре — один два три четыре пять шесть семь восемь — один два три четыре. Я ощущаю и расслабляю каждую мелкую мышцу, каждый крохотный мускул, отвечающий за движение волос или сокращение сосудов. Моим венам и артериям легко поддерживать идеальное давление. Один два три четыре пять шесть семь восемь — один два три четыре — один два три четыре пять шесть семь восемь. Мои органы работают в идеальном ритме. Мои железы слегка выведены из колеи, и я осторожно корректирую их работу, уничтожая последствия пон-фарра. Один два три четыре. Я чувствую каждую клетку своего тела. Каждый рецептор работает как положено. Гиперчувствительность сошла на нет. Мое обоняние, слух, зрение, осязание, вкус, равновесие, проприоцепция, болечувствительность, теплочувствительность на среднем уровне. Один два три четыре пять шесть семь восемь. Мои телепатические рецепторы по-прежнему чувствительны. Их состояние вернется в норму через пятьдесят четыре целых тридцать семь сотых стандартных часа. Это ожидаемо после пон-фарра, не завершившегося заключением ментальной связи. Мое тело в гармонии, и я отправляюсь глубже. Я ощущаю свой разум. Я знаю его структуру, знаю его логику. Я дышу. Я изучаю и отсекаю беспокойство. Я изучаю и отсекаю вину. Я изучаю и отсекаю тоску. Я изучаю и не могу отсечь любовь. Я изучаю и не могу отсечь жажду единения. Я рассматриваю любовь подробнее, анализирую, разлагаю на компоненты. Я пытаюсь отсечь каждый отдельный элемент и не могу. Я оставляю любовь. Жажда единения естественна, как и телепатическая гиперчувствительность. Я не был связан с моим партнером. Мой разум желает этого. «Я не буду заключать связь с Джеймсом Кирком». Утверждение рассмотрено, признано логичным и принято как истинное. Моя любовь перестраивается в соответствии с ним. Я отсекаю вину, тоску, сожаление. Я оставляю жажду единения. Эмоции находятся в равновесии, и я отправляюсь глубже. Я погружаюсь в воспоминания. Я дышу. Воспоминания неточны и отрывочны, что также ожидаемо и предсказуемо. Я изучаю каждое из них, восстанавливаю ход событий с начала лихорадки до начала медитации. Воспоминания, начинающиеся с прихода капитана в мою каюту и заканчивающиеся моим уходом из нее, все еще причиняют боль, хотя с тех пор уже прошло две полных медитации и одна поверхностная. Я отсекаю боль, вину, ужас, презрение к себе и гнев. Я отсекаю также эмоциональную реакцию на телепатические ощущения, полученные в тот период. Я архивирую воспоминания. Память упорядочена, и я отправляюсь глубже. Я исследую свой телепатический центр. Я дышу. Я касаюсь своего ментального ядра. Оно готово к заключению связи, к браку и объединению с супругой. Это состояние логично с точки зрения моих биологических циклов, но нелогично с точки зрения моих перспектив и принятых мною решений, то есть разума. Разум первостепенен, тело — всего лишь транспорт. Я контролирую свое тело, свой разум, свои эмоции, свою катру. Я контролирую себя. Я выплываю к поверхности. *** Я никогда не посмел бы, но я знаю, чувствую, слышу, что он этого хочет. Какая у него мягкая кожа! Какие у него прекрасные губы! Никогда раньше не целовался по человеческому обычаю. Это странно поглощает, глаза закрываются сами. Он прекрасен, но иногда мне не хочется смотреть на него. Он смотрит на меня так, будто я достоин восхищения или любования. Я поклоняюсь ему. Отдаю столько, сколько могу, все, чего он пожелает. А он — он щедр так, как я бы и никогда не подумал, что кто-то может быть щедр со мной. Дело даже не в иррациональном чувстве вины, я объективно не заслуживаю всего, что он мне дает. Я не заслуживаю ни улыбки, ни касания, случайного или нет, не заслуживаю его благосклонного взгляда. А он расточает их. Могу ли я отказаться? Я слишком слаб. Я наслаждаюсь своей слабостью. Каждый раз, касаясь его, разводя его бедра, лаская его, я исподволь жду, что он отшатнется. Что его мышцы напрягутся и он оттолкнет меня. И я покорно ушел бы, потому что он прав, разве я имею право касаться его, но он не отталкивает меня и не прогоняет. Он и правда хочет меня. Он наслаждается, когда я поклоняюсь его телу, как язычник древности. Он любит меня и хочет моей любви. Возможно ли это? Его густой аромат, цветочный запах его волос, соленый запах его возбуждения, мускусный запах его пота. Его вкус, вкус его пота, его слюны, семени. Звук его голоса, звук его стонов и восклицаний, голос страсти и удовольствия, мольба и требование, то, как он произносит мое имя. Его красота. Его гладкая, теплая, нежная кожа под моими пальцами, шелковистые волосы, жадные губы, влажный язык, трепещущие на моей коже ресницы. Неужели и вправду он дозволяет мне пробовать все это снова и снова, купаться во всем этом, отчаянно бережно пряча в глубинах памяти, куда никто не доберется? С каждым разом я становлюсь все голоднее и никак не насыщаюсь. Как жаден человек во мне! Ему и так досталось больше, чем он смел когда-либо надеяться, но все же он воображает, каково было бы разделить с этим золотым землянином пон-фарр добровольно, каково было бы делить с ним разум, жить с ним и умереть вслед за ним. Каково было бы иметь право называть его своим. Но разве у меня есть право хоть на один его поцелуй? Кто захотел бы добровольно погрузиться в горячку плак тау, разделить ее с тем, кто превращается в животное? И кому нужен я сам — не человек и не вулканец, изгой; что во мне есть такого, чего захотело бы это невероятное существо? Мое тело, мою преданность и мою любовь я дарю ему и так, и это все, что я могу ему предложить. И, насколько я могу судить, это все, что он хочет от меня. У него бывают женщины. Я знаю о каждой из них. В его глазах вина; почему? Разве я когда-нибудь винил его? Он нуждается в женщинах, в их расслабленном, слегка равнодушном флирте, в очарованном блеске их глаз, в их слабости, в их телах. Он имеет право. Это я не имею прав на него. Я всего лишь делаю то, что могу, но я не хрупкая человеческая женщина, я не умею лгать, я не смеюсь, я не вспыхиваю улыбками загадочными и ласковыми, я не плачу, я не бью в гневе кулачками по его груди, я не сжимаю его изо всех сил. Он нравится женщинам, и они нравятся ему; он испытывает ко мне сложную смесь эмоций, которую я могу воспроизвести в памяти, но не облечь в слова, и я люблю его в ответ со всей силой, которая доступна моему сердцу. Я никогда не видел его разума по-настоящему, возможно, никогда и не увижу. Он не владеет мной, хоть я и принадлежу ему. Что ж, это его выбор и его решение. Но ведь он не запрещает мне любить его, и это дает мне шанс… лазейку… возможность; carpe diem — по-человечески, но я пользуюсь моментом. Ведь полюбит же он когда-нибудь. Тогда я уйду, как решил в тумане плак тау, как решил и после, во время долгих медитаций. Но пока у меня есть время, пока он еще наслаждается моим обществом, пока я могу быть приятен ему, логично не терять эти иррационально драгоценные минуты и часы. Логика! Я прибегаю к логике! Я, равнодушно переступивший через все наставления Сурака в угоду своим страстям. Да что со мной такое? Что сказал бы отец? А мама? Почему мне все равно? Почему ничто меня не интересует? Что, что творится со мною? Спокойствие. Спокойствие и контроль. Держать лицо, модулировать голос, прямая спина. Не задумываться. Медитировать. Контроль. Контроль и спокойствие. Джеймс Кирк, тебе лучше было уйти в тот день.