Мультивселенная - Спасение или гибель Хао в больнице. - Что жизнь делит, то объединяет смерть

Я оказался в больнице. Моё тело выглядело безжизненным, словно все силы покинули его, оставив лишь пустую оболочку. Я чувствовал себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. В голове вертелись вопросы: «Почему я здесь? Что будет дальше?». Они кружились, как надоедливые мухи, не давая покоя. Я пытался отогнать их, но они возвращались снова и снова. Стены были окрашены в светло-серый цвет, который создавал ощущение стерильности и пустоты. Этот оттенок действовал угнетающе, вызывая тревогу и беспокойство. Казалось, что он поглощает все эмоции, оставляя лишь холодную, безжизненную оболочку. На стенах висели фотографии в рамках, но все они были повёрнуты к стене, словно кто-то не хотел, чтобы их видели. На некоторых фотографиях были изображены счастливые семьи: дети с воздушными шарами, улыбающиеся люди на пикнике. Эти изображения казались чужими, как будто они принадлежали другому миру, далёкому и забытому. На фотографиях были видны мелкие детали, которые подчёркивали их нереальность: блестящие улыбки, слишком яркие цвета, неестественно ровные линии. Казалось, что они были созданы не для этой комнаты, а для другого мира, где всё ещё царит радость и счастье. Ковёр на полу выглядел старым и изношенным. Его узор выцвел, а ворсинки свалялись. Казалось, что яркие краски ковра поблёкли вместе с надеждами. В некоторых местах он был протёрт до дыр, обнажая деревянный пол. Края ковра были подвёрнуты, как будто его давно не расстилали, а в центре виднелись тёмные пятна, похожие на следы от пролитой жидкости. В углу комнаты стояла тумбочка с облупившейся краской. Она выглядела так, будто её не касались годами. На её поверхности лежал старый медицинский журнал, страницы которого пожелтели от времени. Журнал был открыт на середине, словно кто-то пытался что-то найти, но бросил это занятие. Его обложка была потрёпана, углы загнуты, а страницы покрыты мелкими пятнами, как будто кто-то пытался их вырвать, но не смог. Справа от кровати было окно, занавешенное плотными тяжёлыми шторами. Они не пропускали ни единого лучика света, создавая ощущение полной темноты за окном. Шторы были покрыты пылью, а их ткань местами порвана, как будто их давно не стирали. В некоторых местах виднелись следы от пальцев, как будто кто-то пытался их раздвинуть, но не смог. За окном виднелся больничный двор, покрытый пожухлой травой и одинокими деревьями. Они стояли, как часовые, охраняющие это место. Их голые ветви тянулись к небу, как будто пытаясь дотянуться до чего-то, что уже давно ушло. Листья на деревьях были сухими и ломкими, а ветки напоминали скелет, лишённый плоти. На подоконнике стояла фарфоровая ваза, в которой когда-то стояли цветы. Теперь она была пустой, но на дне виднелись засохшие лепестки, словно их не убирали много лет. Ваза была покрыта тонким слоем пыли, а её стенки казались хрупкими, как будто одно неосторожное прикосновение могло разбить её на мелкие осколки. Рядом лежала пара старых очков с треснувшими линзами. Они лежали в пыли, как забытые свидетели давно прошедших времён. На одной из линз виднелась трещина, похожая на паутину, а на дужках можно было разглядеть следы ржавчины. На прикроватной тумбочке стояла лампа с треснувшим абажуром. Её тусклый свет едва освещал пол, создавая иллюзию уюта, но не более того. Лампа мерцала, как будто ей не хватало сил гореть ровно. Её стеклянный плафон был покрыт мелкими царапинами, а провода выглядели изношенными, как будто их часто дёргали. Рядом лежали старые медицинские журналы с пожелтевшими страницами. Некоторые страницы были вырваны или загнуты, как будто кто-то пытался найти ответы, но не смог. На столе валялись ручки, покрытые пылью. Они словно напоминали о забытых попытках найти ответы. Одна из ручек была сломана пополам, её острый конец торчал в сторону, как сломанное крыло птицы. Рядом лежала пустая чернильница, её дно было покрыто засохшими чернилами, а крышка треснула, как будто её пытались открыть силой. В углу комнаты стоял комод из тёмного дерева, покрытый трещинами. Его поверхность была в пыли, а мелкие царапины и сколы придавали вид пережившего многое. На комоде лежали полотенца и несколько таблеток. Таблетницы были пусты, а упаковки таблеток рассыпались в пыль от лёгкого прикосновения. Рядом стояла старая фотография в рамке, на которой были изображены улыбающиеся люди. Стекло рамки было покрыто мелкими трещинами, а снимок был размытым, как будто его долго держали под водой.

***

Я с трудом выбрался из кровати. Ноги были слабыми, как будто я долго лежал без движения. Я подошёл к зеркалу. В нём я увидел не себя, а тень себя — истощённую и сломанную. Волосы были спутаны, кожа бледной и истончённой. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами проступают кости. Мои глаза казались пустыми, как будто жизнь ушла из них, оставив лишь оболочку. Стены больницы давили на меня. Они были холодными и бездушными, как будто знали все мои страхи и слабости. Их серый цвет казался живым, он двигался, как будто стены дышали. Тишина была настолько плотной, что, казалось, можно услышать её голос. Она шептала что-то неразборчивое, как будто пыталась предупредить меня о чём-то. Скрип половиц звучал зловеще, словно больница шептала о своих тайнах. Этот звук проникал в самое сердце, вызывая дрожь. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на дыхании. Вдох — выдох, вдох — выдох. Этот ритм помогал успокоиться, но лишь на мгновение. Даже в этом коротком миге покоя я чувствовал, как что-то тянет меня обратно, вглубь этого холодного, безликого пространства.

***

Внезапно дверь палаты открылась, и в комнату вошёл врач в белом халате. Его лицо было уставшим, но он улыбнулся, увидев меня. Его глаза, обрамлённые тонкими морщинами, светились добротой, но в них также читалась усталость, словно он работал без сна несколько дней. Халат был безупречно чистым, но слегка помятым, как будто он только что снял его после долгого дня. Я, увидев его, оставил это дело.  — Как вы себя чувствуете? — спросил он, подходя ближе. Его голос был глубоким и спокойным, но в нём звучала искренняя забота. — Не очень хорошо, — ответил я. Мой голос дрожал, как будто я был на грани слёз. Я чувствовал, как тревога сжимает моё горло, не давая нормально дышать. — Это нормально, — сказал вМой голос дрожал, как будто я был на грани слёз. Я чувствовал, как тревога сжимает моё горло, не давая нормально дышать. — Это нормально, — сказал врач, садясь на край кровати. Его руки были тёплыми и мягкими, когда он положил их на моё плечо. — Мы сделаем всё возможное, чтобы вам стало лучше. Врач открыл медицинскую карту и начал читать записи, его пальцы быстро скользили по страницам. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги. Единственным ярким пятном в комнате был белый пластиковый стул, на котором я сидел, его холодные металлические ножки впивались в кожу через ткань больничного халата. — Вы помните, что произошло? — спросил он, его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась настойчивость. Я покачал головой, чувствуя, как сердце сжимается от страха. Память была как туман, клубящийся в голове, сквозь который я не мог пробиться. Всё, что я помнил, — это боль, темнота и ощущение пустоты. Я попытался сосредоточиться, но воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы. - Это нормально. Он закрыл медицинскую карту и встал, собираясь уйти. Его взгляд был серьезным. Его движения были плавными, и уверенными. — Я вернусь позже, — сказал он, направляясь к двери. — Постарайтесь отдохнуть. Я проводил его взглядом, чувствуя, как холод снова пробежал по моей спине. Палата была наполнена светом, который проникал через окно, но этот свет казался холодным и безжизненным. Я снова огляделся вокруг, пытаясь понять, что не так. Что-то в этой комнате, в этом комоде, в этом зеркале было не так. Я не мог понять, что именно, но чувствовал, что это связано с моими воспоминаниями. И с тем, что я потерял.

***

На прикроватной тумбочке лежала старинная книга. Её страницы пожелтели от времени, а мелкий почерк, которым они были исписаны, был испещрён следами пальцев. Уличный фонарь пытался осветить её, но его свет едва проникал сквозь потёртую обложку. Я хотел взять книгу, но мои руки дрожали. Переплёт был покрыт следами множества пальцев, словно тысячи рук пытались удержать её содержимое. Она выглядела так, будто её в спешке бросили на столик, оставив пылиться и забываться. Обложка книги была настолько старой, что местами краска отслоилась, обнажая древнюю древесину. На углах переплёта виднелись узоры, напоминающие переплетение корней дерева. Я знал, что должен был прочесть эту книгу, но что-то удерживало меня от этого. Обложка была настолько стара, что местами краска на ней облезла, обнажая древесину. Пожелтевшие страницы казались пергаментом, а не бумагой, и были исписаны мелким, витиеватым почерком, который напоминал старинные свитки. Буквы были настолько мелкими, что их приходилось разбирать, напрягая зрение. В некоторых местах чернила выцвели, оставив лишь едва заметные контуры слов. Углы книги были измяты и загибались, словно её много раз передавали из рук в руки. На некоторых листах виднелись странные тёмные пятна, похожие на засохшую кровь, или выцветшие рисунки, которые невозможно было разобрать. Казалось, что книга пережила множество событий, видела немало веков и хранила тайны, о которых лучше не знать. Внезапно я ощутил, как в комнате стало холоднее. Свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в занавеске, озарял комнату тусклым, призрачным светом, придавая ей таинственный, почти зловещий вид. Тени на стенах дрожали, словно живые, а воздух стал тяжёлым и густым, как перед грозой. Я почувствовал, как напряжение нарастает, и воздух становится почти осязаемым. В комнате повисла атмосфера ожидания, словно что-то должно было произойти. Я протянул руку к книге, но мои пальцы замерли в воздухе, как будто наткнувшись на невидимую преграду. Она лежала неподвижно, словно ожидая моего прикосновения, её обложка переливалась всеми оттенками синего, от глубокого индиго до нежно-лазурного. Поверхность книги была покрыта тонкими узорами, напоминающими древнюю вязь, которые мерцали и переливались, как будто под кожей книги текла невидимая жидкость. Края обложки были слегка потрёпаны, но в неровностях угадывались очертания древних символов, которые, казалось, вот-вот оживут.