Дети Севера

Люди Севера – люди дикие, не обласканные. У матерей их руки черны и зубристы, как горные камни весной, когда только сойдет первый снег, оголяя их неприличные голые рытвины, которые будут сиротливо зиять до той поры, пока не придет им время снова покрыться колючим одеялом. Спутавшись в волосах, кормят женщины своих белых детей красной грудью, напевая неведомые песни о тайнах, что шептал им детьми темным зимним вечером серый ветер. И с их тихими песнями вливается в ноздри ребенка яркий жар плескающегося тут же, в тесной круглой палатке, по стенам которой ведут свой вечный хоровод диковинные твари, кострища. И вместе с этим жаром льнет к его губам кислое молоко, возбуждая дикость. Дикость, текущую в крови из древности веков, отзывающуюся звоном маленьких колокольчиков из волос женщин в каждом детском движенье, дикость, не запустившую свои корни в самое чрево, но рождающую из своего чрева всея. Горды и свободны люди Севера. Брат им огонь, ночь им сестра. Спокойны они в созидании давшей им начало дикой скудной природы, но страстны и стойки в своих спорах с преградами, что дарует все эта же природа. Они носят длинные шкуры, и волосы их торчат взбитыми путаными клочками-колтунами, и руки их покрыты морщинами больше, чем кора самых старых деревьев леса. Через горящие червонным щеки и шею их выплескивается буйство, заключенное в крови и в бьющемся быстро крупном сердце. И ярче всего пылает оно в темных цепких глазах этих людей, и за глаза эти говорят с ними волки печальными своими словами в полные луны, держа их за равных себе. И живут здесь сильные только люди, слабых просто не рождает, а душит их свободная кровь. Шепчущиеся тени, вплетаясь в узоры стен, оживляя тварей, скользят ближе, кривясь в смехе и игривых попытках дотянуться до пяток младенчика. Но младенчик улыбается, и шипят в довольстве тени, и пируют, радостные своей черной проверкой. И крепнет песня матери, вливаясь в ночь и наполняя жизнью младое белое тело. Дети Севера не похожи на нас. Им не ведом страх, им не ведома любовь. Взрастают они словно редкие травы на зубастых темных утесах. Вот стоит дитя на обрыве, смотрит вдаль, взглядом странным ищет. В птичьих криках и земля далеко, и деревья малы, но их лживым словам верить нельзя. Перебирает в колдовском ритме круглые речные камешки, нанизанные на нить в особом, ему одному ведомом порядке. И ветер, старый друг, неаккуратно играется с его лохматым гнездом волос. – А чей ребенок? – бывало, спросит кто-нибудь. - А, ничей… – А сколько зим ему? – А, тринадцатая будет…– и умолкают в безразличии. Все они дети природы, дети Севера, и рождены с одной кровью. Маленькие и низкие дети у Севера. Холодные и крепкие, юркие и гордые. Руки их цвета с землей одного, а глаза сизые, редко кому черные выдаются. Чуткий звериный нос у них, да длинные ногти, от которых потом ничего и не остается. Вскинется как испуганная пташка от малейшего шума опасности, мелькнут тонкие ноги, да и будут уже издалека недобро сверкать злые раскосые глаза и скалиться острые маленькие зубы. Не ручнее зверей горных эти дети, да племя не терпит слабых. Тринадцать зим ведут равнодушный отсчет, а только после явят взрослые свой интерес, принимая в семью и называя именем. Тринадцать зим ведут дети Севера борьбу, а если не дойдут, не проживут, то так и исчезнут песчинкой в пыли времени. Закружит их пепел в ночи, и забудут безымянных к утру. Жесток и молчалив тот край. Не тесно в темноте ночной только ветру-брату, да детям Северным оставленным. Поют деревья снаружи, шумят, плачутся, рвут свои темные юбки, и так наполовину пустые уже, да жмутся в палатках голые красные женщины своей грубой кожей к мужчин широким спинам. Тише ведет себя огонь такими зимними вечерами, но лишь веселее от этого огненным тварям, прыгающим к своим партнерам из тени, чтобы сплясать еще один круг своего волшебного танца. Из танца этого крупинками вырываются искры и, как новорожденные, тянутся к сгорбившейся женщине-орлице. Вереницы красных, рыжих и желтых бусин опутывают её уши, путаясь в тонких комканых прядях волос, куда и садятся посеревшие за свое путешествие искры. – Хочешь, я расскажу тебе о сказках, что напевает Лес? – скрипучим и густым молодым голосом спрашивает она, едва покачиваясь вперед-назад, отчего колокольчики, спрятанные где-то далеко за её спиной, в складках одежды, тихо бренчали. И ближе, чем к кострищу, придвигался к ней ребенок, кому прожить еще чуть больше зимы нужно было. – Слышишь там, в ночи, волки говорят? – и она принималась мять своими длинными руками-когтями цветастые прозрачные камешки, разложенные у ее колен. В каждый ей палец, казалось, вставлено несколько шариков, по одному на сгибах, шариков таких же, как и бусины у ней в волосах. Эти костлявые руки были белы, а ладони и шарики на сгибах – красны, как костер, пылавший рядом в зимнем вечере. – Ты не бойся тех волков, что говорят на языке, что ты не помнишь. Ты с ними одинаков. – Слепая, расскажи… – просил он и запинался, не зная о чем именно просить. Этому Северному небалованному ребенку хотелось всего, будто бы вот-вот возьмут и отберут этот дар, так случайно найденный им. А если и не прожить ему этой последней зимы, если раствориться надо, то пусть уж эти чарующие сети её сказок рекой прольются за ним в небытие. И женщина клонилась ближе к нему, все быстрее и быстрее с тихим шорохом перебирая свои камешки, а тени за её спиной и над их головами дергались как зачарованные. И так же дергались и сжимались губы сидящего перед ней звереныша с пеной жажды у сухих губ. Все ж зовется она Слепой, хоть глаза не слепы. Зовется за то, что видит больше других, за то, что перед её глазами, так похожими на эти стеклянные камешки, открыта другая пелена и разговоры духов ей ближе. О чем они поют тебе в твои увешенные бусами уши такими холодными ночами этой, для кого-то последней, зимы? Жесток и молчалив наш край. Не тесно в темноте ночной только ветру-брату, да детям Северным диким. Поют деревья снаружи, шумят, плачутся, рвут свои темные юбки, совсем пустые уже, да жмутся в палатках голые красные женщины своей грубой кожей к мужчин широким спинам. Все тише и тише ведет себя огонь такими зимними вечерами, но лишь веселее и веселее от этого огненным тварям, прыгающим к своим уже приготовившимся партнерам из тени, чтобы сплясать еще один и еще один бесконечный круг своего волшебного танца. И слишком громкая живая тишина вокруг такими зимними вечерами, и плещутся только звездные рыбы в своей молочной реке, да, обернувшийся сероглазым мордастым котом, волнует ветер лесное зеркало. И будут так прыгать эти рыбы и через десять зим, и через сто, не нарушая устоявшегося покоя. Что им, рыбам, эти зимы? И будут женщины все жаться и жаться к своим мужам, а костер затихать, а огненные твари все больше бесноваться со своими мрачными двойниками-партнерами в эту самую длинную зимнюю ночь. Но когда-нибудь вдруг мужчина забывшись, вплетет в полотно ночи и свою золотую нитку просьбы, с какой-то радостной улыбкой и затаенной жаждой, томно, как ребенок: «Слепая, расскажи… расскажи о сказках, что пел тебе мороз в Самую Длинную Зимнюю Ночь». Звякнут тихо маленькие колокольчики. И отрывая голову от шкур и одеял, с которыми она уже сплелась, сама став не более чем еще одним диковинным узором, откликается ему женщина. Откликается с улыбкой странной, улыбкой пугающей и плотной как кровь-смола, улыбкой, рожденной самим Севером так же, как он рождает свои маленькие и тут же надежно упрятываемые по пещерам, ущельям и облакам сокровища. И остановят тени-твари свои пляски, в радостном возбуждении устремившись к красной женщине, чтобы безостановочно шуршать ей в уши свои самые сокровенные сны...