Моя Алиса

Моя Алиса всегда права, пьяна и чересчур добра к тем, кто её ненавидит. Головы не сечёт, чай больше не пьёт и дальше носа курносого ничего не видит. Кофе варит в маленькой турке на плите газовой, в том же всё платьице, правда, теперь оно ей коротко. А если о жизни теперешней нашей коротко: квартирка на отшибе королевства, облезлый кот-улыбака и розы некрашеные на подоконнике — в общем и целом обитель мрака. Моя Алиса давно уже поняла, что детство сыграло с ней злую шутку, оставив век коротать в мире то ли грёз, то ли сплошных кошмаров. Нехотение вырастать сбылось, но местами: тело растёт, не старея, а сознание блекнет. И сумасшедшие вдруг оказываются не умнее всех. Над домом же кружит пепел несбывшихся грёз-надежд. Моя Алиса кофе по чашкам, Чеширу — в миску. Старый кот давно слеп, но по-прежнему склизок — подлиза и лжец, убийца. Я еле успел спасти от него Алису, а дурочка сумела его простить. Сказала: «Семью не вернуть, зачем ещё одну жизнь губить?». Святая, без нимба, без крыльев — мой белокурый ангел. Моя Алиса застряла где-то между пятнадцатью и девяноста. Пубертатный период соседствует с старостью. Телом юна, с головою же не дружна. У меня не хватает нервов, я и сам застрял — между тридцатью и тысячами двумя лет. И сил никаких бороться с её шрамами и ножами, сам всё чаще поглядываю на петлю в гостиной. Чешир хоть и слеп, да чует — смерть близка, она его вечный спутник. — Кыш, ублюдок! Тебе её не отдам. Моя Алиса уже не та, совсем не та, потому моя. Ведь та ушла, обещав вернуться. Вернулся кот лишь с кровавой пастью, сказал: «Придёт, ей деваться некуда». И иглами самыми длинными глаза его бесстыжие выколол. Чёртов фокусник, он забрал у Алисы моей жизнь, смерть нормальную и, может быть, тёплое счастье с кем-то. И оставил ей безумием изъеденного меня: пустого, довольно страшного; холод мёртвого королевства сгнившего и, конечно, себя любимого, ждущего случая в шею впиться. Я смотрю в потолок, чувствую, дыхание слабое рёбра щекочет мне. Уснула, ну, наконец. Теперь медленно, чтобы не разбудить, поднимаюсь и достаю из укрытия тайного лезвие бритвы опасной — она его прячет в нижнем ящике комода под старыми фотографиями. Едва дыша, желая скорее задохнуться, чтобы ничего не успеть, снова рядом ложусь. Шепчу: — Мне так жаль, что немного сумасшедшая сказочка превратилась в бесконечный марафон кино-ужасов. Мне так жаль, девочка, что всё, что тебе досталось, — безумный Шляпник. Мне так жаль... Моя дорогая Алиса, пусть этот сон длится вечно, по венам твоим струится счастье мёртвое, но настоящее. В последний путь провожать тебя будут лишь я да кот, который убийца отца твоего, и матери, и сестры. Белая королева, подруга старая, тебя променяла на кукол-вуду. Кролик сдох, кролики долго ведь не живут. Соня, братья — все давно мертвы. И тебе пора, а потом и мы. Кровь пропитает серые простыни. Наглый Чешир слизывает капли её с пола. Я замахиваюсь, лезвием бритвы шею перерубаю. «Голову с плеч», — визжат слова в голове. Уже не моей, уже ничьей — аневризма сделала своё дело. Страна Чудес, прощай! Слишком долго ты падала в бездну. Я смотрю прямо в ужас, отражающийся в закате её взгляда.[1] *** Алисе снится странный сон. Ей всегда снятся очень странные сны. Шляпник с вечно рыжей копной вдруг перекрасился в чёрный. Вечно весёлый безумный Шляпник отчаянно вдруг уныл. Чай в чашке его остыл, кофе варится в маленькой турке на газе. Она чувствует, как счастье былое гаснет в ней, как свеча. Она вдруг устала и вдруг пуста. Алиса желает проснуться. Но сон затягивает всё глубже, Алиса плачет. И Шляпник плачет над окровавленным её трупом, башка Чешира — кота-убийцы — по полу катится, будто мяч. И пнуть её хочется, и обнять. Алиса чувствует, как слабеет. Алиса шепчет: — Съешь меня — вырастешь. Выпей — станешь маленькой. Алиса кричит, надрываясь, кровью захлёбываясь: — Это игра, детская лишь игра. Кровавые глаза кролика, холодный плен объятий старой подруги. Шляпник сделал своё дело — Алиса мертва. Отныне и навсегда Страна Чудес её персональный ад.