— ineedu

Горло дерет после срывающихся гневных воплей, оставшихся, как всегда, без ответа. Невозможное чувство заложенности в глотке мешает дышать, но Мин все равно тянет к сухим потрескавшимся бесцветным губам слегка помятую до этого в пальцах сигарету. Из нее сыпется дешевый табак, ложится тонким дырявым покрывалом на посеревшие простыни никогда не заправляющейся постели, и Юнги скользит по этому мусору равнодушным взглядом, даже не удосуживаясь его смахнуть на и без того грязный пол. Одновременно с щелчком старой зажигалки, которой совсем скоро уже придет конец – наверное, через пару-тройку чирканий для очередной никотиновой дозы –, парень слышит звук открывающейся дверцы шкафчика над раковиной в соседней комнатке, откуда льется призрачный блеклый свет, сливающийся с густым темным освещением спальни. Юнги буравит безэмоциональным взглядом медленно движущуюся тень, падающую на пол, и наконец поджигает кончик сигареты, тут же делая глубокую затяжку, чувствуя сгусток смолистого дыма – этот раскаленный воздух из яда, – частично процеживающийся через гортань в трахею, пропадая в поврежденных легких. С выдохом он избавляется от ясного ощущения нанесенного самому себе вреда, а заодно и от остатков особенно острого прошедшего приступа накатившей ненависти к парню за тонкой стенкой. Из ванной доносится звук упавшей в раковину крышки от пузырька, и Юнги устало прикрывает глаза, стряхивая с сигареты пепел вниз и тут же туша ее об пол после единственной вялой затяжки. Затем парень чиркает зажигалкой, изредка проворачивая ее в пальцах, и бездумно переводит глухой взгляд в окно, где чересчур яркая вывеска расположенного напротив мотеля режет своим невыносимым неоновым огнем, от которого невозможно спрятаться в темной комнатке. Мин неосознанно прислушивается к чужим звукам, понимая, что это все, наверное, никогда не кончится и так и будет продолжаться до бесконечности. Бессонные ночи, когда один просыпается и опять обнаруживает у себя под боком колючие холодные простыни, в то время как Хосок, проглатывающий очередную капсулу, прикован к мутному отражению зеркала шкафчика. Прекрати. Неизвестные, регулярно повторяющиеся отсутствия дома на протяжении дня, после чего их пытаются неумело загладить отвратными оправданиями. Прекрати. Проклятые капсулы, убивающие в его мальчике последнее, что от того осталось, и рушащие все вокруг, покрывая новыми обломками и густой пылью некогда любимые воспоминания старой их жизни. П р е к р а т и. Привычным жестом отодвинув дверцу шкафчика в сторону, Хосок игнорирует корявую записку, что когда-то давно к стенке внутри прикрепил Юнги, и подбирает с полочки полуоткрытый пузатый пузырек из темного стекла. Уронив крышку, он слабо обращает внимание на довольно заметный тремор пальцев рук, про который тут же забывает, переключаясь на вываливающиеся в ладонь двухцветные капсулы. Несколько штук проваливается между пальцами в раковину, и он успевает взять в рот всего пару с некоторым тихим вздохом, неслышно слетевшим с пересохших губ. В зеркале на него смотрит безжизненный манекен со стеклянными глазами, чье уродство видно, естественно, невооруженным взглядом. – Ты отвратен, Хосок! – … – Я ненавижу тебя. – … – Жри дальше свое дерьмо и сдохни наконец! – … Дрожащие пальцы нерешительно прикасаются к убитой коже сероватого оттенка, скользят по острой выпирающей скуле, отрывисто переходя к губам и ведя по нижней пальцем. Он не может вспомнить, когда их в последний раз целовали, накрывая сумасшедшей волной подлинных теплых чувств и выплескивающихся эмоций, и, возможно, очень сильно скучает по прошлому. – Пожалуйста, перестань насиловать свое тело, ты и так прекрасен. Это ни к чему… В вырезе растянутой древней майки видны тонкие ключицы, чуть ли не рассекающие кожу насквозь. Хосок также знает о выпирающих ребрах, позвонках, крыльях лопаток, но это только подстегивает еще больше трудиться для себя и окружающих его редких знакомых, которым, по большей степени, совершенно все равно. Парень ненавидит собственное тело, в котором заточена его еще более некрасивая душонка, испорченная собственными руками. Он не выносит свои незаживающие везде шрамы, вспарывает снова и снова одни и те же места, не чувствуя совершенно боли и сожаления, поступая против себя самого. Не хочет, но делает, тайно надеясь на лучший исход. Все слова, произнесенные когда-либо Юнги, въелись в его памяти, перекрывая важные моменты, в которых он раньше находил смысл своего существования. Сейчас же все, о чем он думает, – то или иное, брошенное Мином, разрывающее его на куски, дырявящее насквозь. Такое мерзкое бесконтрольное влияние, толкающее его в бездну. И он тоже может сказать в лицо, когда люто ненавидит, а когда – бесконечно любит, чего от него всегда ждет Юнги, но желание отбивается само, стоит хоть мельком кинуть взгляд на старшего. Чувствуя, как по горлу проходит каждая капсула, оставляя после себя усилившуюся в разы сухость во рту, Хосок думает о недовольном им парне, чей стеклянный взгляд под выцветшей некогда розово-рыжей челкой, упавшей на глаза, мазнет по нему иглами, когда тот покинет ванную комнату, гася в ней до следующей порции свет. Бросив последний взгляд на себя в зеркале, он тянется к выключателю и поворачивается к отражению спиной, стараясь выкинуть его мерзость из своих мыслей. Выходя в спальню к Юнги, он со скрытым извинением встречается глазами с Мином и на долю секунды замирает в дверном проеме, не решаясь сделать шаг вперед. Он чувствует набирающую обороты дрожь в коленях и осторожно касается ладонью стены, а старший это хмуро замечает, тут же отводя взгляд в сторону. Мин не может найти в себе сил прекратить все это, его тоже рвет безжалостно все происходящее. Ему хочется ласково позвать Хосока в свои объятия, а потом твердо подняться с надоевшей постели и увести за висящие нитями руки подальше от содержимого шкафчика в ванной комнате, а заодно и от пропитанной ненавистным сожалением квартирки. Но он остается сидеть на месте, а с его губ слетает лишь смехотворное кретинское: – Убирайся. Сколько можно, Мин Юнги. Он слышит шаркающие шаги, направляющиеся в узкий коридор, а после – щелчок тихо закрывшейся входной двери. Как всегда – без слов, в звенящем молчании, от чего становится хуже в разы. Хосок явно знает, как сделать невыносимее их (его?) существование. Поднявшись с кровати, Юнги подходит к окну и открывает его нараспашку, впуская поток свежего воздуха в их провонявшую комнатку. По его руке прокатывается порыв ветра, и та в ответ тут же покрывается крохотными мурашками, заставляя парня неприятно поежиться. Он знает, куда ушел Хосок, поэтому, взглянув на темно-синее глубокое ночное небо, прихватывает чужой свитер, валяющийся на полу, и покидает квартиру. Преодоление расстояния по лестнице до крыши занимает несколько секунд, и он проскальзывает в приоткрытую ржавую дверь, возле которой натыкается, чуть не наступив, на скинутую майку Хосока. Сам же парень, как обычно ссутулившись, сидит на выступе крыши с откинутой назад головой, свесив одну ногу вниз. Мин скользит взглядом по обнаженным плечам, затем сползает ниже, на крылья лопаток со всеми их идеальными изъянами, и следующую пару метров проходит практически бегом, чтобы спустя секунду прижать к своей больной груди, сотрясающейся кашлем, осунувшегося вздрогнувшего парня, из которого жизнь утекает так же стремительно, как и из самого Юнги. Первым делом Хосок принимается вырываться, чересчур слабо отмахиваясь и пытаясь оторвать от себя крепко обнимающее кольцо рук старшего. Из последних сил он хватается за выцветшую челку и дергает на себя, в то время как Юнги утыкается носом ему в углубление ключицы, стискивая в своих пальцах, от которых все еще исходит зловонный запах сигарет, одной руки безжизненные мазутные пряди. Поглощенные окутавшим моментом близости, боясь сделать хоть одно малейшее движение, что может разрушить эти драгоценные минуты, они оба молча замирают. Юнги чувствует участившееся чужое сердцебиение и шумное дыхание, а Хосок, в свою очередь, прикрыв глаза, смотрит вниз, на расстеленную в ночной тьме дорогу, вдоль которой идут вереницы фонарных столбов с несколькими перегоревшими лампочками. Он зачем-то старается думать о дурном, чтобы отвлечься от парня позади себя, но в итоге отвлекают его – когда Мин разворачивает к себе лицом и накрывает сухие губы своими потрескавшимися, мягко прикасаясь кончиком языка к небольшой трогательной родинке. И вот оно – о чем давно мечтают, только мысль о свободной неизвестности, распростершейся за голой спиной Хосока, возбужденно перехватывает дыхание.