Симбиоз

Когда Лиам Пейн сломал руку, он почти совсем не расстроился. Конечно, это было больно, неприятно и совершенно по-дурацки, но гордость пострадала сильнее, чем тело, и через пять минут после того, как ему наложили гипс, он уже радостно делился впечатлениями с друзьями и ржал. Те его оптимизм разделяли настороженно, хоть и были несказанно рады, что ничего по-настоящему страшного не произошло. Лиам улыбался, веселился и вёл себя так, будто у него три здоровых руки. Он не изменился ни на йоту, разве что дурацких шуток в его арсенале стало больше раз в десять. Парни ходили за ним по пятам, беспрестанно спрашивая, всё ли в порядке, открывая и закрывая для него двери, подавая то и сё. Это было очень мило, но Пейн уговаривал их не беспокоиться - ведь он прекрасно может обойтись и без их помощи. Это было в первый день. Наутро второго дня, поднявшись с постели, Пейно неожиданно открыл, что одеваться, пользуясь только одной рукой - чистейшее мучение. Брошенную вчера футболку он выворачивал и расправлял минут пять. Ещё больше потратил на джинсы, но потом понял, что с пуговицей и молнией ему одному не справиться точно, и пришлось искать мягкие спортивные штаны. Есть одной рукой у него получилось. Хлопья и молоко - что может быть проще? Остальная четвёрка непринуждённо болтала о предстоящем шоу и о том, что будут делать после, Лиам включился в разговор, как ни в чём ни бывало орудуя ложкой, и не замечал быстрых взглядов в свою сторону. Всё-таки, оказывается, быть со сломанной рукой не так уж и плохо. А после завтрака началась полоса препятствий. Двери, ручки, зубная щётка, шнурки, пуговицы, кнопки и вообще всё, что раньше было просто и чего он не замечал вообще, теперь стало испытанием на прочность, выдержку и крепость нервной системы. Лиам проявлял чудеса упорства и упрямства, пытаясь раз за разом заставить непослушные пальцы левой руки выполнять ту работу, с которой правая справлялась на раз, тратил уйму времени, чертыхался, опаздывал, но отвергал любую помощь и делал всё сам. Сам. Сам! Он же мужик, в конце концов, обычный парень, и он должен делать всё самостоятельно, а не напрягать по каждому мелкому поводу согруппников. Парни следили за ним во все глаза. Он брыкался и рычал на них, а они исподтишка, потихоньку чем могли облегчали его новую - крабью, как он шутил - жизнь. Перед концертом они устроили из выбора одежды целое шоу, повернув всё так, что каждый из них одел другого. Зейн, кривляясь и изображая из себя королевского одевальщика, напялил на Лиама всё, начиная с рубашки и заканчивая кроссовками, и Пейн никогда бы себе не признался в этом, но он был им всем просто до смешного благодарен. После концерта на общем ужине, на который они все собрались в номере Найла, было мясо и салат, и Хоран, сообразив, что Лиам и нож сейчас не слишком хорошая команда, с воплем "ой, я тут забыл тебе положить!.." умчался на кухню вместе с его тарелкой, а когда вернулся, мясо в ней было нарезано мелкими кусочками. Луи и Гарри, прикинувшись пьяными, после ужина утащили его в его же номер и раздели до трусов, громко вопя, что они лесные нимфы и пришли доставить ему удовольствие. Потом, естественно, слиняли, а Лиам, оставшись в одиночестве в тишине спальни, смотрел в потолок и уверял себя, что это он просто хочет зевнуть, и совсем не слёзы умиления и радости застилают сейчас его глаза. Парни помогали ему, щадя его гордость и самолюбие, и это было, наверное, самое невероятное, что когда-либо случалось с ним. Но даже такая помощь друзей не могла справиться с единственной проблемой, устранить которую мог только он сам. Точнее – не мог. Если неуклюжие - и как будто не его - пальцы левой руки с трудом и можно было надрессировать проталкивать пуговицы в дырочки и держать зубную щётку, то вот дрочить они отказывались наотрез. Когда на следующий день Лиам проснулся с вполне обычным утренним стояком, он понял - дело дрянь. Кулак двигался деревянно, жёстко, слишком медленно и вообще... никак. Пейно не чувствовал ничего, кроме раздражающего трения и усиливающейся боли от нереального напряжения - никакого удовольствия, никакого облегчения - лишь муки и страдания. Утро закончилось холодным душем, толпами мурашек, строевым маршем шагающими по позвоночнику, и почти бодрыми мыслями о том, что у него всё получится. Он научится, обязательно. Научился же есть левой рукой! Но судьба, видимо, решила устроить ему эмоциональную встряску и ускорить процесс обучения, потому что второй стояк он заработал прямо во время следующего шоу. В любой другой раз он бы во время их маленького перерыва спрятался бы ото всех в гримёрке или в туалете и устранил красноречивое восхищение концертом быстро и качественно... но не сейчас. Сейчас Лиам снова бестолково и отчаянно двигал рукой до тех пор, пока в комнатку, в которую он забился подальше от чужих глаз, не начали ломиться. Смущённый и красный, злой от так и не спавшего напряжения он открыл дверь и тут же спохватился, что не сцапал ничего, чем можно было бы прикрыть неоднозначную выпуклость... На пороге стоял Зейн. Он был взволнован - снаружи бесновалась толпа, перерыв слишком задерживался - и окинул взглядом фигуру Лиама с головы до пят, словно желая убедиться в том, что он относительно цел и больше ничего себе не сломал. Пейно почувствовал, как жаркая краска заливает его щёки, грудь, как он тонет в ней целиком, когда взгляд Зейна острой иглой уперся в его возбуждение, распирающее джинсы. Малик не сказал ни слова, но сориентировался в считанные секунды. Лучший друг, - билось счастливой птицей в голове у Лиама, пока пакистанец повязывал ему вокруг талии рубашку на манер передника горничной, - лучший друг, который всё понимает, никогда не предаст и поможет в любую минуту... Серьёзно, он был так счастлив, что снова почти готов был заплакать. Потом Зейн, словно чувствуя это настроение, обнял его на несколько долгих секунд, и Лиам окончательно уверился в том, что Малик самый лучший, самый добрый, самый-самый... и так далее. Они триумфально - как, впрочем, и всегда - закончили шоу и наконец-то оказались в отеле, вдали от криков, громкой музыки и сотен тысяч взглядов. Одни. Парни разбрелись по номерам. Лиам отправился к себе, полный решимости наконец-то разобраться сам с собой. Ну не может такого быть, чтобы у него чего-то не получалось. Он же Лиам Пейн, самый ответственный и самый взрослый - Луи не в счет, его вечно молодое шило в заднице балансирует на границе тринадцати и двенадцати лет - и это значит, что он умеет и может всё. Неужели какая-то дрочка в конце концов у него не получится?! Лиам медленно - не потому, что у него была только одна рука, а потому, что так хотел - разделся перед огромным зеркалом в ванной. Включил горячую воду, постоял в клубах пара, слушая, как она плещется, медленно гладя себя по груди и животу. Член снова стоял, но он заставил себя терпеть и не прикасаться к нему - хотел, чтобы всё было неспешно, как следует. Может быть, соль в том, что он недостаточно увлечён процессом, из-за этого у него не получается? Он принял душ, растёрся полотенцем и, прихватив из ванной приятно пахнущее массажное масло, вышел в спальню. На окнах были тяжелые бархатные портьеры; Лиам сдвинул их вместе, чтобы огни мегаполиса не мешали ему сосредоточиться на себе. Он не стал включать музыку и в полной тишине и мягком полумраке наконец растянулся на постели - абсолютно обнажённый, расслабленный и готовый. Выдавливать массажное масло одной рукой так, чтобы оно не залило всё вокруг, было трудно, но Лиам придумал выход из положения, налив немного себе на живот, в ямку пупка. Неловкая рука сама собой потянулась к члену, но он не позволил себе этого, заставив её мягко ущипнуть соски, погладить шею и только потом спуститься вниз и жадно, глубоко сжать в ладони яички. Он оттягивал момент, готовил себя к нему, вспоминая всё порно, которое смотрел, всех девушек, с которыми у него когда-либо был секс, нагнетая атмосферу… Лиам был на верном пути. Спустя пятнадцать минут он задыхался от желания и, наверное, мог кончить только от одного прикосновения. Почти дрожа от возбуждения, Лиам обхватил ладонью свой член, легко сжимая и вскидывая бедра от слишком острых ощущений... Дверной звонок громом прогремел в голове. Пейно подбросило на кровати, и это не имело совсем ничего общего с оргазмом или удовольствием. Наоборот - всё то, чего он так усиленно добивался последний час, кануло в Лету, оставив ему на прощание только каменный стояк. Всю чувствительность как рукой сняло. Лиам еле сдержал звериный рык и вскочил, шаря вокруг в поисках полотенца. Он уроет этого пришельца, который обломал ему весь кайф, загрызёт на месте! Махровая ткань больно терлась о головку члена, пока он ковылял к двери, и это улучшению настроения не способствовало ну совсем. И когда Пейн наконец распахнул дверь, чтобы высказать идиоту, приперевшемуся к нему в номер так поздно ночью, всё, что он думает об подобных личностях, все слова бесформенным комком сбились у него на языке, и он тяжело сглотнул. Перед ним стоял Зейн. Перед ним стоял Зейн - в обтягивающей майке и коротких шортах, в тапочках на босу ногу. У него были мокрые волосы, а ещё он зачем-то сбрил свою щетину и крутил в пальцах искусственную розу, будто собирался на свидание. Это был Зейн Малик, чертовски горячий Зейн Малик, его грёбаный лучший друг. Они молча уставились друг на друга через порог. Лиам тяжело дышал и мечтал умереть прямо здесь и сейчас, только бы не видеть, как Зейн смущается, потеет и пытается не смотреть на этот кошмарный горный хребет, поднимающий его полотенце. Пакистанец таращился на его лоб, боясь опустить глаза. - Эм… - прохрипел он, обретя наконец относительный дар речи, - я хотел спросить – тебе не нужно, ну… помочь? С чем-нибудь. Э-э-э… ну, в общем, помочь. Не? Брови Лиама дёрнулись, словно в конвульсии, и член, если бы он умел разговаривать, отозвался бы протяжным болезненным воем на это предложение. Чёрт побери, да больше всего на свете Пейн хотел, чтобы ему помогли с его стояком. Чтобы ему помог Зейн, заменив его неумелую руку своими тонкими, длинными, сильными пальцами и заставив его биться и задыхаться от наслаждения… Поэтому единственное, что он мог ему сказать, было, конечно же: - Э-э-э… да нет, спасибо, друг, у меня всё в порядке, – взгляд Зейна – быстро и как-то красноречиво, будто с укором – скользнул в район его паха, и Лиам подавился воздухом, - у м-меня всё хорошо. - А-а-а, ну тогда ладно, - протянул пакистанец и поджал губы, отступая на шаг. – Тогда спокойной тебе ночи. - Спокойной ночи, Зейн, - как можно ласковей откликнулся Лиам, мысленно выдирая у себя волосы. По одному. На лобке и яйцах. И закрыл дверь. Он прислонился к ней спиной и с беззвучным стоном спрятал лицо в ладонях. Блять, счастье было так близко, счастье само постучалось в его номер – почти раздетое, тёплое, близкое, готовое помочь, а он отпустил. Просто дал от ворот поворот, и всё. Господи, почему же он родился идиотом, что упускает такой уникальный шанс?! Это же Зейн Малик, его лучший друг, они могли бы поговорить, и, возможно, договориться – ведь он бы его понял, обязательно бы понял, по-другому и быть не может – и эта твёрдая проблема Пейна больше бы не беспокоила. Новый звонок в дверь прозвучал как похоронный набат. Лиам на секунду застыл, не веря своим ушам, а потом отодрал лопатки от дерева и повернул ручку. Зейн с каменным выражением лица молча протянул ему розу. Дождался, пока он, придерживая своей клешнёй полотенце на бёдрах, растерянно возьмёт её, и развернулся, чтобы уйти. Пейно тупо смотрел ему в спину, сжимая в пальцах проволочный стебель, и в голове у него была каша вроде той, от которой каждый раз тошнит Луи, когда Гарри ест её на завтрак. Трус, трус, трус, - в отчаянии говорил он сам себе, опять закрывая дверь. – Что тебе теперь-то мешало, олух, почему же ты не смог сейчас?! Нетвёрдой походкой он отошёл от порога всего шага на два, когда звонок затрезвонил снова, а потом в дверь заколотили кулаками. Лицо Зейна было в раздражённых красных пятнах, а взгляд его полон такой решительности, что Лиама в секунду накрыло горячей чёрной волной. У него почти подкосились ноги. Малик толкнул его назад – не слишком бережно, но придерживая за плечо, захлопывая за собой дверь. - Прости меня, - начал он, твёрдо смотря ему в глаза, - за всё, что я сделал, и за всё, что я сейчас сделаю, но я просто больше не могу. Не могу. Не могу… - последнее «не могу» он выдохнул прямо Лиаму в губы за мгновение до того, как смял их в поцелуе. Пейно провалился в ощущения. Невероятно остро прочувствовал, как это «не могу» стремительно впитывается в него, мчится по его собственным венам и меняется на «хочу», а потом на «господи-как-я-долго-этого-ждал»… дальше, впрочем, способности думать связно и произносить что-то длиннее, чем «а-а-ах, пожалуйста, Зейн» он благополучно лишился. Одной рукой Малик мягко удерживал его загипсованную клешню, ладонь второй обнимала затылок. Он отстранился всего на миг, чтобы коротко посмотреть на Лиама. Карий взгляд обжёг Пейно, просто уничтожил внутри все оставшиеся сомнения, и он тихонько простонал, сдаваясь и разжимая пальцы. Махровое полотенце с мягким звуком упало на пол, погребая под собой смятую розу. И это стало точкой невозврата, той самой гранью, за которой уже совсем ничего не имеет значения. Зейн, казалось, хотел убить его. Медленно, в стиле самых изощрённых восточных пыток. Он почти на руках дотащил и опрокинул Лиама на постель, вжался в него бёдрами – джинса царапала кожу, но обоим было плевать – и целовал его, ласкал языком едва успевающие за ним губы, так нежно и так властно, что у Пейно под веками вспыхивали неоновые фонарики. А потом он вдруг отстранился, и Лиам распахнул глаза. Зейн низко склонился над ним, горячо дыша и прижимая обе его руки к кровати, чтобы он не дёргался. - Ты, - проговорил он, - только не смей меня отталкивать, слышишь? Не смей. Скажешь мне всё потом, я… Лиам закатил глаза и толкнулся бёдрами вверх, обрывая Малика на полуслове. Кажется, из них двоих тут только один идиот, и явно не Пейн. - Ты, блять, серьёзно? – простонал он, двигаясь снова, потираясь членом об обтянутое тканью бедро. – Ты собираешься сейчас об этом со мной разговаривать? Ты просто при… Зейн закрыл его рот ладонью. - Всё, заткнись, я понял, молчи. Лиам хотел сказать ещё что-нибудь колкое и ёмкое, может быть, даже матерное, но Зейн скользнул рукой по его животу, невольно размазывая масло, и замер. - Ты… растягивал себя? – глухо спросил он. Душа Пейно рухнула в пятки, и он замотал головой. - Нет, нет, я… а-а-ах!! Малик безжалостно сжал в ладони его член. Господи! Это не шло ни в какое сравнение с его собственными пальцами. Пальцы пакистанца скользили по нему как тонкие змейки, растворяя, подчиняя, доводя до исступления и заставляя биться под ним. Зейн поймал его беспорядочно мечущуюся голову за подбородок свободной рукой и поцеловал, смакуя хриплые стоны на своём и его языке. Лиам готов был отдать душу за эти прикосновения, просто за то, чтобы ему наконец-то дали кончить, а не унизительно прогнать возбуждение душем. Поэтому когда Зейн легко чмокнул его губы, прикусил кожу на шее, невесомо прошёлся по груди и животу, лаская дыханием вставшие дыбом волоски, он не поверил себе, приподнялся, чтобы воочию убедиться в этом… под его заворожённым взглядом словно в замедленной съёмке язык пакистанца широко лизнул влажную твёрдую головку. Лиам дёрнулся, как от удара, сжав длинноволосую голову бёдрами, вскинул руки – чтобы удержать или оттолкнуть её – и заехал гипсом Зейну в висок. И обмер, поражённый тем, что сделал… но пакистанец только зажмурился и зашипел, а потом плотно сжал губы и насадился на его плоть до конца. Из Пейно словно выбили весь воздух. Он выгнулся, упираясь лбом в постель, скомкал здоровой рукой покрывало, поддал бёдрами – сначала несмело и еле-еле, а потом, не замечая сопротивления, ещё и ещё, разгоняясь, отпуская себя, трахая податливый рот так, как ему хочется. Малик ласкал пальцами его яички и что-то мычал, но Лиам этого почти не слышал, преследуя то, чего ему никак не удавалось достичь… он даже не заметил, как Зейн опустил руку, чтобы подрочить самому себе. Одна, две, три лавины накрыли его, оставив лежать на развороченной постели почти бездыханного. Малик вытянулся рядом, закопавшись лицом в покрывало. Комната медленно кружилась вокруг Лиама, ноги ещё дрожали, а сердце скакало как бешеное. И вот теперь, только теперь к нему возвращался рассудок, и главный вопрос сорвался с его языка сам собой: - Ч-что это было? За те несколько секунд, пока от Зейна не было ответа, Лиам снова успел мысленно провести себе депиляцию интимной зоны по одному волоску, четыре раза выйти в окно и дважды повеситься. Ну вот откуда взялся этот идиотский вопрос? Ведь если бы Лиам держал язык за зубами, можно было бы сделать вид, что ничего особенного не произошло. Они сочли бы это шуткой, списали всё на алкоголь и разошлись бы всё ещё лучшими друзьями. А теперь Зейну нужно будет что-то ему объяснять про чувства, которые он к нему испытывает, а это так… Пейн вытаращился в пустоту и мгновенно покрылся холодным потом. С чего он вообще решил, что у Малика к нему чувства?! Эту молчаливую панику прервал сам Зейн, вынырнувший из складок покрывала. Он покосился на Лиама, увидел деревянную, неестественную позу и глубоко вздохнул. - Ты мой лучший друг, - начал он издалека. - Ты мой тоже, - осторожно отозвался Пейно. - Я всегда и во всём тебя поддержу. - Я тебя тоже. - Мне всегда и во всём хочется тебе помогать. - Мне тоже. - И заботиться о тебе. - И мне тоже. - И… - Мне тоже, Зейн, ты ведь знаешь, я… - Нет, ты меня не понимаешь. – Малик сел на кровати, скрестив лодыжки, и забарабанил пальцами по животу Лиама, но, заметив его расфокусированный взгляд, отдёрнул руку. – Я… ох. В комнате повисла тишина. Обманчиво спокойная и тёплая: Зейн нервно теребил прядь своих волос, собираясь с мыслями, а в голове у Лиама скакали рогатые черти. - Когда ты сломал руку, я подумал, что, ну… смогу помогать тебе чуть больше, знаешь, - тихо, на грани слышимости донеслось до Пейно. – Быть рядом чаще, присматривать, и всё такое. Мне всегда этого хотелось. А когда я нашёл тебя сегодня в гримёрке, то просто… больше не мог сдерживаться, - голос Зейна звучал теперь совсем глухо, будто он выдавливал каждое слово с трудом, против воли чего-то, от него не зависящего. – Это мой фетиш, если хочешь. Оберегать. Помогать. Контролировать. Мне нравится быть… Тут он запнулся, не решаясь уронить в темноту это последнее слово. Но Лиам и так его знал. Всегда. Оно будто входило в имидж Зейна. Было нотой в его запахе, тоном в его голосе, чем-то неотъемлемым, присущим только ему… - Папочка, - одними губами произнёс он. Пакистанец вздрогнул, встречаясь с блестящими глазами испуганным взглядом. Скривил губы в невесёлой усмешке: - Именно. И поднялся с кровати медленным слитным движением. Пейн снова тупо смотрел в удаляющуюся спину - майка между лопаток потемнела от пота – и не знал, что сказать. Вообще. Ему нравился Зейн. Очень сильно, но ведь сам он определённо точно не гей. И даже то, что произошло минутами ранее, совсем не доказывает того, что он гей. Это ничего не значит, ему всё ещё нравятся девушки. Но ему нравится и Зейн тоже, и он его лучший друг, и у него… точно. Лиам подскочил на локтях. Он нашёл решение – по крайней мере, на сегодняшний вечер. - Зейн, - позвал он одним дыханием, но тот услышал, остановился у самой двери и обернулся к нему. – Зейн, ты… не поможешь мне? – Пейн поймал растерянный взгляд и, закусив губу, решился. Скользнул рукой вниз и сжал себя, медленно потираясь задницей о матрас. – Мне так нужна твоя помощь, Папочка. И, может быть, ему стоило бы испугаться того огня, который зажёгся после этих слов в глазах пакистанца. Может быть, стоило бы забыть этот вечер как странный сон. Но член у него всё ещё стоял, а у Зейна был фетиш… Так почему бы и нет?