В силу привычек

Просыпаться чуть свет на неудобном, слишком коротком и узком для него диване, в доме, пропахшем травяными настойками и запахом оружейного пороха, от тихих шагов, шороха одежды и шума воды в хозяйской ванной стало для Шона Ренарда привычным. Ник вообще был тихим и едва заметным, но это касалось только охоты. По утрам, особенно после тяжелого рабочего дня и не менее трудной ночи, проведенной в истинно гриммовском стиле, Беркхардт обычно вел себя словно слон в посудной лавке: отправляясь в ванную, он мог собрать по пути все те немногие косяки, встречаемые им по дороге; он мог тихо или не очень чертыхаться от вспыхнувшей и вмиг угасшей боли в теле и конечностях, и тем самым будить Принца, что уже привык приволакивать полубессознательного и вымотанного Охотника на везенов домой и отправляться спать на ставший уже родным даже диван. Но сегодня привычный алгоритм их жизни, что пока находилась в подобие шаткого равновесия, был несколько нарушен. Домой Ника привезли Монро и Розали, которые на протяжении трех часов усиленно откачивали Гримма от дурмана Музы. Как объяснил позвонивший Шону Хэнк, Муза была не обычная. Во всяком случае, точно не такая, какую они встречали в Портленде не так давно. Подключившаяся к разговору Розали пояснила, что везен, с которым Нику и Хэнку «посчастливилось» столкнуться, относится к какому-то очень редкому подвиду Муз: то ли Пустынные Музы, то ли Музы Пустошей, то ли что-то еще каким-либо образом связанное с пустотой. Как поведала опять же Розали: такие Музы обычно обитают в далеких уголках цивилизации, где людей слишком мало для того, чтобы выпивать их жизнь или доводить до самоубийств, вот они и приспособились. Вместо полного опустошения приглянувшегося им человека, они насылают на него дурман, вводящий организм в некое состояние анабиоза. А выделяемый ими особый фермент способствует весьма ярким и реалистичным снам, базирующимся на подсознательных желаниях человека. Этими снами и эмоциями, испытываемыми человеком во время такого сна, и питается данный подвид Муз. Каким образом Ник попал под влияние этих чар, и что именно требовалось Розали и Монро для противоядия, Шон так и не узнал. Его успокоили тем, что Гримм жив, здоров и медленно приходит в норму. Сам Ник его и успокоил. Только, когда Ренард приехал к его дому, выглядел Беркхардт так, будто две ночи к ряду гонялся за Смертопрядом и Ведьмой в одном лице, поэтому Шон был вовсе не удивлен, что Ник, а скорее его измученный организм, решил нарушить давно установленный распорядок дня. Но тем не менее непривычно для Ренарда было проснуться с рассветом уже скорее по привычке, но не услышать тихого голоса Ника, раздающегося из его спальни. Непривычно было идти на залитую мягким солнечным светом кухню под одинокое тиканье настенных часов, не сопровождаемое звуками тихо льющейся воды. Непривычно было начинать готовить завтрак в тишине, непрерываемой чуть хриплым со сна голосом Ника, который к этому моменту обязательно появлялся на кухне и интересовался предстоящими на сегодня делами, которые бы ждали его в участке. Непривычно было начинать варить кофе, не слыша за спиной шуршанье и едва слышный звон посуды, выставляемой на стол. И еще более непривычно было ощутить крепкие руки, обнимающие поперек живота, и холодный нос, ткнувшийся куда-то под лопатку. У Шона даже руки дрогнули, но к его чести на чистой поверхности стола не оказалось ни одной капли ароматного черного напитка, разливаемого им по кружкам. Ник умеет быть тихим, когда сам хочет этого, помните? - Доброе утро, - горячий выдох опалил изгиб шеи, и Шону стало любопытно, что Беркхардт намеревается делать дальше. Вряд ли он даже под действием дурмана мог перепутать могучую капитанскую фигуры с хрупкой и миниатюрной Джульеттой. – Капитан. Издевается же, паршивец. И спустя каких-то полчаса, сидя за своим столом, в своем кабинете, перебирая многочисленные отчеты, Ренард не сможет дать адекватного объяснения своим действиям, но сейчас он решает подыграть Гримму. Он чуть поворачивает голову в сторону удобно расположившегося подбородком на его плече Ника и не без удовольствия рассматривает лицо прикрывшего глаза, умиротворенного Гримма. - Доброе, - Ренард, наконец, доливает остатки кофе в свою чашку и принимается раскладывать по заранее выставленным тарелкам завтрак. На несколько коротких мгновений на кухне воцаряется уютная тишина. Шон всем телом ощущает исходящее от Ника довольство и чувство внутреннего спокойствия и умиротворения. Прижавшейся к его спине Гримм сейчас больше похож на ленивого домашнего кота, чем на опасного хищника: жмурит хитрые голубые глаза, трется щекой об открытый участок кожи на шее и разве что не мурлычет. И Ренард рад бы простоять вот так хоть целый день, но завтрак, ровно как и кофе, давно уже остывает и оправдывать свое поведение какими-то бытовыми делами уже не получится. - Ник, - Гримм открывает свои невозможные глаза, на дне которых плещутся озорные искры, и растягивает губы в шкодливой улыбке, делающей его лет на пять моложе. У Шона, видимо, сейчас презабавное выражения лица. – У тебя сегодня выходной. И это не обсуждается. Хотевший было что-то возразить Ник лишь возмущенно фыркает, утыкается напоследок в изгиб шеи и разжимает объятья, отходя от оборачивающегося к нему капитана на полшага. - Так точно, - отвечает со смехом и неугасающим весельем в глазах и делает то, о чем потом и Шон, и сам Ник будут думать, но никак не смогут понять, что же подтолкнуло Гримма на этот поступок. Он преодолевает это пресловутое - в полшага величиной - расстояние, и прижимается к губам Шона в коротком легком, даже детском поцелуе. Быстро отстраняется, хватает со стола свою порцию и, слегка посмеиваясь над замершим соленым столбом Ренардом, уходит из кухни в сторону своей комнаты. - Можете списать это на остаточное действие дурмана Музы, - выкрикивает Ник, уже поднимаясь по лестнице. А уткнувшийся в свою чашку с кофе Шон думает, что было бы неплохо, если бы и такое утро стало для них привычным.