Железный Феникс

«Дзержинский был человеком взрывчатой страсти. Его энергия поддерживалась в напряжении постоянными электрическими разрядками.» Л.Троцкий

1926. 20 июля. 15-00. - Эмоциональная речь. Браво, Феликс Эдмундович. Дзержинский оборачивается. Среди длинного кремлевского коридора стоит невысокий худощавый мужчина. Глаза его внимательно глядят из-под стекол очков. - Почему же вы не на пленуме? Ведь он все еще продолжается, – констатирует Феликс, слыша доносящийся издалека шум заседания. – Устали, Лев Давидович? В голосе его явная угроза, неприкрытая ненависть к собеседнику. Шаркая сапогами, он медленно направляется Троцкому навстречу. - Слишком скучно и заведомо отрепетировано, – усмехается Лев. – Не спасает даже Флобер, – он невзначай помахивает томиком французского романиста. – Как вы себя чувствуете? В этом вопросе будто бы и нет подвоха – лишь обеспокоенность и тревога за товарища по партии. Но Феликс-то знает… …Эта змея, этот склочник и политическая шлюха – это он виноват во всем, что творится вокруг. Эта томно улыбающаяся тварь, которая плетет свои бонапартистские заговоры за спинами членов Политбюро. Он хочет расколоть партию, он хочет захватить власть и отправить в небытие заветы Ленина и всех их, большевиков, заодно. Мысли лихорадочно снуют в голове. Сердце, что болело не больше часа назад, стучит быстрее. Дзержинский останавливается в паре шагов от Бронштейна. На таком расстоянии прекрасно ощущается запах дорогого одеколона, в свете яркого июльского солнца блестят черные густые волосы. Он красив, как всегда. Очарователен в своем высокомерии и себялюбии. - Мне лучше, – чеканит каждое слово Феликс. – Вы говорили про мою речь? Благодарю. Однако, - его лицо багровеет от гнева, – благоволите ли вы понимать ее суть? Троцкий спокойно отвечает: - Да. Каменев выразил ее превосходно. Но мне бы хотелось услышать это вдали от кафедр и кулуаров пленума. Скажите мне, Феликс, вы серьезно? - В серых глазах появляется смятение. – Расстреливать своих товарищей, друзей… Я знаю ваш взрывной, железный характер. Но сейчас… Феликс вздрагивает: - Разве я могу быть не серьезным? Как вы наивны, Лев! – В душе он безмерно рад уколоть Троцкого даже таким ничтожным словом. – Неужто вы не поняли, что я имел в виду именно вас?! - Вы слепы, Феликс, – холодно произносит Троцкий. – Только один человек мог дать вам подобный совет, только один мог внушить. Зачем, зачем вы следуете ему? Коба вертит вами и ГПУ уже без всякого вашего ведома. Сколько бы ни пытались, сколько бы усилий ни предпринимали, чтобы оградить ваше гнездышко от его загребущих лап, он все равно давно прополз под кожу! Ведь кто, кроме него, мечтает расстрелять всю оппозицию. Дзержинский делает шаг вперед и отталкивает Бронштейна к стене. - Вы коверкаете истину! Сталин и я прекрасно знаем о вашей настоящей сущности! Я ненавижу вас! – страстно восклицает он. – Вы предатель! Могильщик революции! Вы наглый еврейский ублюдок, которого я расстреляю в первую очередь, когда придет время. Припомните мои слова! Троцкий краснеет от ярости и силится сбросить с себя руки чекиста, но Дзержинский крепко прижимает его к колонне. - Как… - голос, тот великолепный голос, разжигающий экстаз в тысячах людей, срывается на полуслове. – Как вы смеете оскорблять меня этой страшной клеветой! Вы безумец! Судьба наконец лишила вас разума! Прочь! Он заносит руку, намереваясь ударить председателя ВСНХ, но Феликс перехватывает ее и изо всех сил сжимает предплечье. Лев дергается и, тяжело дыша, уставляет взгляд в стеклянные зеленоватые глаза с расширенными от кокаина зрачками. - Продолжаешь потчевать себя балтийским чаем?* Так ведь сдохнуть недолго… - шепчет он с ядовитой улыбкой. – Как собака, сдохнешь на своей железной койке в грязном… - Припомни эту койку, блядь, – наклоняется к нему Дзержинский. – И себя подо мной. Жаль, что я был тогда с тобой нежен.…Надо было спустить тебя в подвалы Лубянки, избить до полусмерти, заставить рыдать, выть от боли, а потом выебать на холодном полу, сжав в кулаке твои прекрасные, взмокшие от пота и крови волосы… Дыхание сбивается, сердце стучит как барабанная дробь. Троцкий морщится: то ли от воспоминаний, то ли от его слов. Презрение смешивается в его взоре с насмешкой. - Вот, значит, какие у вас методы, Феликс Эдмундович… Вы действительно больны. Отпустите меня. Немедленно. - Нет, – шипит Дзержинский. Брови Троцкого удивленно взлетают вверх: - Хотите, чтобы я закричал, чтобы сюда сбежалась вся охрана Кремля? Тогда уж никто не поверит в вашу невиновность. - Перед тем как ты это сделаешь, трусливая дрянь, я выбью из тебя всё предательство и троцкистские замашки. – Феликс практически бьется в истерике. – Я..здесь же…тебя, суку! - Что же? Извольте озвучить свои мысли, – ухмыляется Лев. Глубоко в близоруких серых глазах, под покровом злости и волнения, зажигается новое чувство. Он тяжело дышит, и тонкие, холеные пальцы скользят по манжету «вечной» гимнастерки Дзержинского. Феликс колеблется. В коридоре никого. Может, это не будет ничем примечательным - ударить его здесь, разбить очки, сломать тонкий вздернутый нос так, что кровь зальет белоснежную рубашку. От одной мысли он весь зажигается изнутри. Этот яростный разговор, крики, борьба - есть те самые электрические заряды, которые упоминал в своих памфлетах Лев. То, что волнует кровь. Он ненавидит и с тем же страстно, как любой фанатик, до боли хочет чего-то необъяснимого…Он хочет эту политическую шлюху здесь, кипя гневом. Нет, что там «политическую». Просто шлюху.…Ведь в этом весь Лейба. Его главный козырь, его обаяние. Феликс с остервенением сжимает руку Троцкого, так что Бронштейн начинает шипеть от боли. Но не вырывается. Держится. Талантливый язык оратора облизывает пересохшие губы. Мгновения тянутся как вечность. Дзержинский склоняется надо Львом: - Ты… Почему ты так… - Он запинается, и мягкий польский акцент слышен как никогда ранее. – Так предательски… -… Феликс Эдмундович? Голос, отвратительный, безразличный, с сильным кавказским акцентом, разносится в пустом коридоре Кремля. Стиснутые кулаки разжимаются, обнажая покрасневшие запястья Льва. - Иосиф Виссарионович? Вы покинули пленум? – сдержанно спрашивает Дзержинский. Сталин видит Троцкого и кивает ему в знак приветствия: - Да, душно, невыносимо в зале. А вы что это здесь вдвоем делаете? Ругаетесь? – Он добродушно улыбается, однако в его тоне ощутимо злорадство. - Что вы, Иосиф, нет. Просто говорили…Я, пожалуй, пойду домой. Мне не слишком хорошо, – говорит Дзержинский, чувствуя как сердце болезненно сжимается. - Конечно-конечно, идите. Как говорил Владимир Ильич : «Здоровье большевика – архиважное дело». И государственное достояние, к тому же. Чекист отходит от Льва, и их глаза встречаются. Снова бешенство, снова ненависть. Они так и остаются врагами. И даже эта маленькая интимно-грубая сценка не может разрушить той вечной стены, которую воздвигла политика и принципы. Он кивает им обоим - еще одним непримиримым противникам. Хотя Дзержинский с усмешкой замечает про себя, что Троцкий был только с ним. Только одному антагонисту он позволил взять над собой вверх, пусть и не на политической арене. И эта уступка, растянувшаяся на несколько ночных часов в его кабинете на Лубянке, была незабываема. Но все в прошлом. Завтра он начнет борьбу с оппозицией. Окончательно и бесповоротно. Завтра. Когда успокоится и утихнет боль в сердце. Продолжая шаркать сапогами по паркету, Феликс Дзержинский уходит прочь из Кремля. Чтобы не вернуться больше никогда. 16-40. В комнату, где заседает Политбюро, врывается опоздавший Бухарин. Его лицо искажено. - Дзержинский скончался! Только что! У себя на квартире! Софья Сигизмундовна звонила! – горестно вскрикивает он и заливается слезами. В помещении стоит тишина. Никто не пророняет и слова. Только Лев Троцкий открывает лежащий у себя на коленях томик Флобера и закрывает глаза. * Балтийский чай - смесь, употребление которой для лучшей работоспособности в тяжелых условиях приписывали Феликсу Эдмундовичу. Спирт и кокаин.