Безумный спектакль

Их единственные безмолвные свидетели — стены. Окружили с четырех сторон, застыли в немом молчании. Источая отвратительный пробирающий могильный холод, окутывающий тело мерзкими лапами, они с упоением ждут. Впитавшие в себя запах крови. Жаждут представления. Единственные зрители, от которых не услышишь восторженных аплодисментов и восхищенные возгласы после того, как две фигуры окончат свой спектакль. Спектакль от себя для себя. Время, покорно задержав дыхание в момент, когда две пары ног пересекли порог гниющей комнаты, не продолжит жадно хватать воздух до тех пор, пока две души в тяжелом безмолвии не покинут отведенную им «сцену». Умопомрачительная сцена, охваченная странным и никому непонятным безумием, готовое в любой момент, как по щелчку пальцев, вырваться наружу, объяв собой двоих. Перевернутый мир, отраженный в гладкой поверхности мертвого стекла, не упускает ни малейшей детали. Ни единой мысли. Однако, зеркала лгут, переворачивая правду, отражая ту в ином свете, вовлекая в заблуждения. Но кто сказал, что зеркала не знают правды? Они видят никому незаметную, кроме них самих жажду. Плескается в глазах двоих. Желают ее утолить, утолить голод, что скручивает все внутренности тугим узлом. Мысли переплетаются одна за другой, теряются друг в друге. Одна пожирает другую в диком неистовом голоде. Луна их единственный источник освещения. Мягкие лучи «прожектора» проникают на сцену, ослепляют лживое зеркало, которое брезгливо отражает свет. Рассыпается на части, проникает во все углы. Все готово к представлению. Фигуры заняли свои места. Поднимем тяжелый пыльный занавес. Начнем безумный спектакль двоих. Один открыт для другого. Друг напротив друга. Прямая осанка. Руки, неподвижно покоящиеся на столе, который, будучи непреодолимой границей, оставил актеров по разным сторонам. Мраморные куклы, уставившие стеклянные глаза в никуда. Кажутся настолько изысканными и грациозными. Однако… Бездушные. Куклы, которые не раз купались в собственных грехах, созданные на пролитой ими крови. Что говорить о совести у кукол со стеклянными глазами, — ее не должно существовать. Никто не давал права неодушевленным предметам иметь качества, которые под стать лишь человеку. — Безумный спектакль, — сухие губы едва дрогнули. Безмолвные стены, прежде застыв в ожидании начала представления, вмиг разнесли эхом по пустой комнате стальной безэмоциональный голос первого. Тишина начала казаться мерзкой и липкой, захотелось растворить ее в своем голосе. Чересчур большое давление оказывают эти глаза напротив, что смотрят с едва проскальзывающей усмешкой. Наслаждается своей игрой. Своим оппонентом. Губ едва коснулась ухмылка. К чему слова, к чему нарушать столь чарующую тишину. Отвечать тому, кто сидит перед ним, — так невозможно, казалось бы, близко — не хотелось, но как точно был он прав. Поистине спектакль. Их игра — безумная и кровавая. Под стать таким тварям, как они. — Наш безумный спектакль- — Слишком затянулся. Сигнал был дан. Почему бы не перейти к действиям? Но кому начать? Позволить сделать это другому или взять все под свой контроль? Стены начинают насмехаться. Эй, что случилось? Забыли свои роли? Все прекрасно знают, что каждый раз, в безмолвном согласии, мы сами себе определяем новые роли. От зеркал правды не скроешь. Ты всегда хочешь начать первым. — Канеки-кун- — Я начну. Не возражать. — Все в твоем распоряжении, — тихий шепот с еле уловимыми сладко-приторными нотками, которые кажутся слишком вопиющими на фоне создавшейся ситуации. На фоне гнилой комнаты. Не отрывая пристального взгляда от чужих глаз, тонкими холодными пальцами Канеки взял со стола то, что так давно требует к себе внимания этих двоих. Стены впадают в немой восторг. Сердце. Чуть подсохшее от долгого пребывания на воздухе. Уродливое. На сегодняшнюю ночь выпало такое лакомство. Кроме двоих, никому не известно, откуда оно, кто его бывший обладатель. Разве для зрителя это имеет значения? Ему всего лишь нужно наслаждаться уготованным представлением. Сократить расстояние. Перебираясь на стол, все так же держа в руках мертвое сердце, — медленно, словно опасаясь того, что можно спугнуть нависшую над ними атмосферу, Актер останавливается напротив другого и кладет свободную руку на его плечо. Короткий миг. Комната наполняется сладким ароматом крови. Во рту тошнотворная на вкус плоть гуля. Черный глаз окрашивается безумием, неутолимый голод лезет наружу. Нельзя. Нельзя срываться. Оставить каплю здравого рассудка, чтобы контролировать ситуацию. Рот медленно открывается, выливая содержимое на сердце в руках. Постепенно орган начинает преобладать здоровый цвет, окрашиваясь в свежую кровь. Блюдо, приготовленное бездушным по изысканному рецепту. За этой сценой, как и немые зрители, Гурман наблюдал с нескрываемым восхищением. Боль от раны совсем не чувствовалась, все мысли в хаосе кружились вокруг завораживающей напротив картины. Сладко. Восхитительно. В ушах шумит кровь. Исступление ядом распространяется по всему телу — отключая мозг, прерывая контакт с рассудком, овладевая сердцем. Кукловод управляет обезумевшим Актером. Актер повинуется. Кушанье начинается. Не разрывая зрительного контакта, изящно обхватив руками руку с сердцем, плавно подносит ее к своему лицу. В нос ударяет мерзкий запах собственной крови, смешивается с человеческих ароматом — потрясающий контраст. Изысканная еда, преподнесенная руками того, кого желаешь больше всего. Осознание этого заставляет безумие с новой силой разносить себя по всему телу Гурмана. Хочу. Хочу. Хочу. — Отдай себя. — Горячий язык изощренно проводит дорожку, выгибаясь и повторяя контуры живого сердца. Нежный кусок тянется острыми зубами, отрывается от органа. Отправляется на съедение Гурману. Мягкий свет луны окрашивается в красный, гнилая комната продолжает неумолимо гнить в грехах обоих. Гладкая поверхность видит похоть. Слишком естественно. Тонкие губы припадают к сердцу с другой стороны. Сцену оглушает чавканье — неимоверно мерзкое. Но так приятно для обоих. Плоть разрывается, проваливается в жаркую глотку изголодавшейся Куклы. Проглотив пережеванный кусок, Канеки еще долго изучает пристальным взглядом своего оппонента. Сверху вниз. Доминируя. Подчиняя. Заставляя ожидать ответа. Минуты тянутся слишком долго. Секунды растянулись в вечность. Невыносимо. Дай ответ, разреши насладиться тобой в полной мере. Вместо так долго ожидаемого ответа последовали действия. Неожиданно. Плавные и грациозные движения. Сердце на столе. С основным блюдом было покончено. В скором времени оно начнет гнить и распространять по комнате зловонный тошнотворный запах. Ноги опускаются по обе стороны от Гурмана, тело плавно перебирается тому на колени. Столь вызывающая поза красноречивее любых слов дает положительный ответ. Перепачканная в крови грешника рука берет черную ткань галстука, переплетает с тонкими пальцами, настойчиво тянет на себя. Повинуйся. Мир воссоздает все оттенки красного, взрывается алым фейерверком, растекается тусклым кровавым оттенком. Испачканные губы припадают друг к другу, языки пересекаются в бешеном танце, будто актеры пытаются поглотить друг друга, разорвать, откусить кусок, и лишь на пару секунд отстраняясь, чтобы вдохнуть гнойный воздух. Дрожащие от нескрываемого возбуждения руки обхватывают лицо, пачкают красными красками, рисуя кистью на холсте. Перебирая руками волосы, взъерошивая жесткие белые пряди, больно сжимая и резким движением оттягивая назад, — теперь сам Гурман тем самым заставляет подчиниться неприступного Актера. Запрокидывает голову назад, закатывая глаза от непонятного удовольствия, юркой змеей извивающейся по всему телу. Он открыт. Весь для тебя. Доставь ему наслаждение, о котором он будет умолять и просить тебя сам. Одна рука перемещается на шею, нежно оглаживает выпирающий кадык, очерчивает пальцами острые ключицы. Разве возможно, что это реальность? Возможно ли, что происходящее всего лишь не сладкий желанный сон? Смотрит на него с восхищением, преклоняется перед ним. Приближает лицо к любимому телу. Делает глубокий вдох, пытаясь ощутить желанный аромат. Выцеловывает каждый миллиметр бледной шеи. Язык оставляет мокрую едва заметную дорожку. Губы ощущают глухие удары пульса, которые заметно ощущаются под тонкой кожей. Желание прокусить оную возрастает со страшной силой. Перед глазами простирается темная пелена. Зубы касаются пульсирующей венки. Злобное шипение. Черные ногти Актера, ставший Жертвой, причиняют приятную ноющую боль, медленно царапая спину под рубашкой своего Хищника. Наслаждение. Восхищение. Рот Хищника наполняется непередаваемым изысканным вкусом. В сравнение не идет никто с этим дурманящим искусителем. Завлекает. Подчиняет себе, заставляет быть вечным его рабом. Жертва — твой повелитель. Не ждет никаких указаний, она вольна делать, что пожелает. Ярким букетом взрывается вкус, — что он ощущает — растекается по небу, языку. Губы страстно пытаются углубить поцелуй, испробовать всего себя. Почти выравненное дыхание снова сбивается, когда чужие руки лихорадочно нащупывают ремень своего хищника. Пытается высвободить пряжку, едва касаясь тонкими пальцами возбужденного органа. Актер на грани. Он больше не может ждать. И кто еще здесь искуситель? Реальность плывет перед глазами, все постороннее с громким треском провалилось в глубокую пропасть. В мозгу что-то щелкает, переклинивает, когда бедра Канеки делают пару резких движений; нарочно трется, дает сигнал к действиям. Первый едва сдержанный стон: сладкий, приятный, невозможно пошлый. Самообладание сходит на нет, к черту это все. Хищник слишком соблазнительный. — Не попросишь? И неимоверно злобный мучитель. Это было сказано с такой наглостью в глазах, что появляется желание перекрасить комнату в цвет крови Гурмана. — Я думаю, ты хочешь слишком многого, — все еще стальной тяжелый голос тонет в стоне, полного неподдельного наслаждения, когда рука Хищника опускается на член Жертвы, слегка массируя его. — Я думаю, ты хотел сказать не это, — насмехается. Почему? Почему? Он не теряет самообладания? Поймал свою жертву в собственные лапы, строя из себя тайного воздыхателя. Теперь сам мучает свой объект поклонения, так жестоко растягивая собственное удовольствие. Жертва перестает быть повелителем, корона с треском разлетается на мелкие кусочки. Гордость рассыпется прахом. Актер нежно обхватывает руками лицо своего Хищника, опускается ниже: — Войди в меня, — выдыхает прямо в губы, слова растворяются в коротком поцелуе. Говорить больше и не нужно. Возьми его в свои руки. Заставь беспрекословно подчиняться. Уложи Жертву на перепачканный кровавыми пятнами стол. Раздень ее. Бледная кожа завораживающе смотрится на фоне красных красок. Целуй, кусай, ласкай. Оставляй метки на теле — теперь он только твой. Нежность так обыденна, скучна, не правда ли? Этому блюду требуется капля жестокости. Опьяняющее зрелище, — видеть, как ты страдаешь. Почему это так красиво? Оправдывая свои мысли, царапаешь в кровь кожу, под ребрами. Вопреки боли, Жертва стонет и выгибается навстречу жестоким рукам, ничуть не стыдясь своих действий. Стоны, как призыв — отказаться от прелюдий. Но это было бы слишком просто. С удовольствием наблюдаешь, как мелкие капли сочатся из свежих ранок. Касаешься их, ладонью размазывая крупными мазками краску по телу. Не удержишься ведь. Подносишь руку к лицу, высунув язык, вылизываешь «сладкую» кровь. От Жертвы данный жест не смог ускользнуть. Приподнимается на локтях и хватает руку Хищника, тянет на себя. Опускает пальцы в горячий рот, слизывает собственную кровь, языком обводит пальцы, смазывает слюной, стекающая по подбородку. После недолгой подготовки, Хищник начинает вбиваться в желанное тело своей Жертвы. Казалось, он сохранял самообладание до последнего. До последнего момента. Один — всеми силами пытается забыть о неприятном дискомфорте, другой и вовсе откинул мысли о том, через какую боль сейчас приходится проходить его оппоненту. Актер не пытается его оттолкнуть, не бросается проклятиями в его адрес — только тихо шипит, неистово царапая ногтями крышку стола, отгоняя мысли от неприятной зудящей боли: — Н-не могу так. — Он был услышан. Тупая боль немного отступает, когда движения прекращаются. Тишина. Тяжелое дыхание, бешеный стук пульса в висках. С секунду подумав, пристально взглянув на тело под собой, Хищник пододвигает его к себе ближе, запрокидывает худые ноги на плечи, поочередно нежно поцеловав колени — всего лишь маленькое извинение для своей Жертвы. Движения начинают возобновляться. Канеки утопает в наслаждении, с каждым толчком неестественно выгибая спину. Боль уже давно растворилась в приятной сладостной неге. Стоны слишком громкие. Стены ликуют, разнося их по всей комнате. Спектакль удался. Безоговорочный триумф. А зеркало давно ничего не видит, — жаркие дыхания затуманили ей взор. Где правда? Где ложь? Это уже перестает иметь значения. Пусть лживое стекло остается в одиночестве. Толчки все быстрее, безумное возбуждение возрастает с каждым движением. Тело продолжает требовать - еще, еще! Не прекращая вколачивать жертву в стол, Гурман подносит руку Канеки к своим губам, отгрызая кусок и вбирая в рот немного крови. От таких действий, Кукла замирает в немом крике, оргазм окутывает тело сладостными путами. Не упуская такой возможности, Хищник приподнимает Жертву за подбородок и вливает содержимое рта в его глотку. Актер послушно глотает терпкий вкус собственной крови, после чего, вымученной куклой падает на стол. Тело все еще не свободно. С садисткой ухмылкой, взяв под колено одну ногу, Гурман продолжает вбиваться в тело. Вид, что предстал перед ним снизу, только подливает масло в огонь. Измученная Кукла, со следами от безумной любви на шеи, с глубоко вздымающейся грудью, широко открытый окровавленный рот, вбирающий в себя омерзительный воздух, окрашенное в кровь тело, перепачканное потом и смазкой. Запечатлеть картину в памяти, навсегда оставить в закромах разума. Никогда не забывать. — Dolce Канеки-кун~ Спектакль подошел к концу. Кровавый покрытый плесенью занавес опущен. Восторженных аплодисментов нет. Абсолютная тишина: страшная, мерзкая, гнилая, пробирающаяся в человеческое нутро. Стены, перепачканные кровью, ожидают новых представлений. В комнате, что утопает в грехах обоих. Двух фигур, разыгрывающие собственный безумный спектакль, который они сочиняют для себя, посвятили самим себе. И никто не говорил, что две фигуры, находящиеся в гнилой комнате, — люди.