Последнее испытание

      Демоны не были для Спайка неожиданностью, пусть даже и двое. Да и парня с горящими руками вряд ли стоило считать чем-то выдающимся.       А вот жуки…       Они терзали его плоть, и боль была не нестерпимой, но долгой, постоянной – и наконец он уже не мог ее выносить. Пещеру будто заволокло туманом, ломаный потолок растворился в подступающей черноте, а уши наполнил громоподобный стрекот десятков маленьких челюстей, прогрызающих себе путь под его кожей. И, может, ему послышался глуховатый голос, пророкотавший:       – Последнее испытание.       Выплывая из тугой ваты забытья, узнавая низкий закопченный потолок и рисунки на стенах, Спайк попытался перекатиться набок. И не смог. Дело было не в слабости, вовсе нет – хотя блядские жуки неплохо потрудились. Но его словно что-то держало, мягко пружиня и не позволяя шевельнуть ни одной конечностью. Спайк скосил глаза вниз – и резко рванулся, когда увидел, что большая часть его тела скрылась под сплетением щупалец телесного цвета – и, черт возьми, отвратительнее цвета он еще не видел! Щупальца перекатывались, обшаривали шершавый пол и, казалось, держали Спайка без особых усилий. И не отпускали. И были чертовски сильны – в этом Спайк уже успел убедиться.       – Да что за шутки! – громко возмутился он и забился, силясь разорвать хоть одну из обвивших его живых веревок.       Но под обманчивой мягкостью те таили прочность стальных тросов. Видимо, в итоге обладателю щупалец надоело барахтанье жертвы, потому что Спайка потянуло в глубь пещер, в темноту и неизвестность.       В беззубую влажную пасть, поглотившую его почти без звука, не раздавившую, но обволокшую и спеленавшую почище своих же отростков.       – Сила – еще не все, – прошелестел в отдалении голос. – Есть еще воля, разум… чувство. Душа – не приз на ярмарке. Заслужить – не равно завоевать…       Спайка перекатило между податливыми бескостными складками, обмазывая вязкой слизью, и он вдруг порадовался, что не нужно дышать. Хотя запах все равно проникал в него – будто само тело впитывало его через поры. Тяжелый, такой же вязкий, как слизь, такой же густой и прилипчивый. Он был знакомым – и в то же время чужим, отвратительным.       Возбуждающим.       Дьявольская ловушка, живой капкан, она выкупала его в слизи, сняв грязь дорог – и старые джинсы. Растворив все лишнее, оставив его таким же, как в день рождения. Протолкнув дальше, сквозь тесный тоннель в иную пещеру, созданную из тела чудовища.       Здесь тоже были щупальца.       Они мягко обняли его, развели в стороны руки и ноги, оглаживали лицо, шею, грудь, живот… прошлись по затылку, заставив волосы встать дыбом. Поднимались все выше и выше – щиколотки, голени, колени, бедра… Они были везде, не испрашивая позволения, трогая и гладя, щекоча и сжимая.       Исследуя.       Казалось, они нашли каждый кусочек тела, который будил в нем эротические переживания, и завладели им с особым вниманием. Тонкие, похожие на пальцы отростки резко потирали меж собой его соски, вырывая невольные вздохи.       – Да твою же… – на остатках воздуха ругнулся Спайк – и замер, застыл в мертвой неподвижности, ощутив, как по губам мазнуло теплой, бархатистой плотью.       Нутро твари не было кромешно темным – будто со всех сторон просачивался скудный рассеянный свет. И Спайк видел, как вокруг снуют все те же щупальца, как одно из них вьется возле его рта, словно дожидаясь приглашения. Оно слепо тыкалось ему в щеку, в уголок рта… Спайк сжал губы и зажмурился – точно это могло помочь.       – Отвали, сволочь, – прошипел он, отворачиваясь от неугомонного щупальца. Своей настойчивостью и этой слепотой оно почему-то напоминало о Баффи – такой же упрямой, и Спайк бы рассмеялся от нелепости сравнения, но что-то общее было.       Баффи тоже не слышала слова «нет». И всегда предпочитала словам тупую грубую силу. Но ее Спайк любил.       – С-сука! – Он рванулся, как только мог, усталые мышцы ломило, что-то хрустнуло, что-то будто порвалось от отчаянного усилия – кажется, лопнула кожа.       Бесполезно. С тем же успехом можно было пытаться остановить зубочисткой поезд. Спайк уронил голову и постарался отрешиться от происходящего.       Он был распят на этих «веревках», открыт и беззащитен. Но хотя бы это он мог контролировать.       Пока.       Пока шарящие по телу щупальца не стали сосредотачиваться вокруг его бедер, пока не развели ноги так, что стало почти больно, пока одно из них неловко и неуверенно не провело по заднице, еще сильнее пачкая ее слизью – а следом проехалось другое, размазывая ее, раздвигая ягодицы, с силой надавливая на копчик.       И затем пришло ощущение проникновения. Само по себе оно не было в новинку – в конце концов, Спайк провел на этом свете больше ста лет и многое повидал – а еще больше испытал, – но прежде он всегда сам решал, кого и когда допускать до своей филейной части. Ну, или в случае с Ангелусом – чтобы это хотя бы выглядело как игра по его правилам. Но эти щупальца были… слишком нечеловеческими даже для него.       Тонкий гладкий отросток скользнул внутрь, и Спайк в последнем усилии напряг мышцы – уже подчиняясь, покоряясь и этому запаху, и этим касаниям, и заранее понимая, что борьба проиграна.       И дальше остались только ощущения.       Его вялое сопротивление, тем не менее, подхлестнуло чудовище, и следом за первым отростком вошел второй, растягивая, медленно набухая – почти незаметный, пока не проехался по точке внутри, от которой по телу разлилось полузабытое наслаждение, а бедра дернулись помимо воли.       Отросток остановился, двинулся назад – и снова проник глубже, вновь вызывая шквал ощущений. И снова. И снова.       В полуоткрытый от возбуждения рот влезло терпеливо ждавшее возможности щупальце, но Спайку уже было все равно. Кажется, он даже неосознанно начал его посасывать, язык опалило все той же слизью – и, наверное, щупальца, шарящие в его заднем проходе, тоже что-то выделяли, потому что ему захотелось большего. Потому что он хотел их, хотел их везде – в себе, на себе, вокруг себя, и растворялся в них, как подтаявшее желе на проводах, и позволял трахать себя в рот и в задницу, и не мог остановить дрожь, и разум снова заволакивало туманом…       А потом нечто коснулось его члена – и надвинулось, пленяя его в жарком, мягком, тесном, пульсирующем. Было так много ощущений… слишком много. Ноздри щекотали тонкие усики, пробирающиеся, кажется, в самый мозг и касающиеся и его тоже, стимулирующие зоны наслаждения напрямую, и это было действительно слишком.       Настолько слишком, что удовольствие почти превратилось в муку.       Дрожь. Острый пик блаженства, и еще, и еще, и в нем уже не два, а куда больше щупалец, и чувствительную после оргазма головку продолжают ласкать, и сколько он еще может выдержать, в самом деле?       Кажется, он по привычке старался вдохнуть как можно больше воздуха, и впустил в себя отросток куда толще, куда более похожий на…       О да, скажи это. На член.       По горлу вниз проползло нечто давящее, и если бы не невыносимое марево непрекращающегося наслаждения, сквозь которое прорывалось острое возбуждение, наверное, Спайк бы задумался – не встретились ли терзающие его щупальца где-то посередине?       Наверное, точно так же он подчинялся и Баффи, не имея сил – да и не желая противиться ей, отказываться от всего, что она могла ему дать.       И вот это уже была связная мысль. Она обрушилась на Спайка, и все замерло – прямо посреди бурлящего движения, и издалека накатило рокотом:       – Очищен. Готов.       Он не слышал слов, но их смысл наполнил все его существо, и на смену ощущениям пришло их полное отсутствие. Не только глухота и слепота, но словно сама кожа потеряла чувствительность. Как уже было… как же давно. Когда Истребительница сумела сломать ему спину.       И лишь темнота старым другом, драным одеялом приняла в объятия.       Он не помнил своего имени.       Он не помнил, как оказался в пещере.       Он знал лишь одну истину – он должен вывести ее из Аида. Идти вперед и вперед и не оглядываться, не проверять, стоит ли она за спиной.       Да ему и не надо – этот мускусный запах он ни с чем не спутает. Она прямо за ним, идет след в след, и надо только брести на свет.       Но свет сменился ночью, а пение птиц – нестройными песнями вакханок. Он потерял свою арфу… а была ли она когда-нибудь? Или он всегда владел одним лишь голосом, звонким и чистым, забытым так давно и покрывшимся ржой за ненадобностью?       В нос ему шибануло симфонией ароматов. Так пахнет темнота – или стая потерявших разум женщин. И в этой суматохе он потерял единственный запах, который вел его, который вывел его.       Он забыл ее имя.       Спайк замер на границе между тьмой и тьмой, пытаясь уловить ту силу, которую никогда ни с чем не путал, – и не чувствуя ее.       Тьма за плечом всхрапнула, расправляя крылья, заполняя пустоту привычными образами. Кроме одного.       Он обернулся.       – Баффи… – прошептал он, вспоминая.       Женщина печально покачала головой и отступила назад – молочно-белое тело в коричневом бархате подземелья.       – Ты не спас меня от тьмы. Ты так часто спасал меня, что забыл, в чем смысл. Я останусь во тьме. Как ты и хотел.       Как я и хотел – откликнулся желтоглазый демон. И завыл от безнадежности исполненного желания.       Образ растворялся, превращаясь в блеклого ночного мотылька, и вот уже над Спайком звездный купол небес выдирается из силков сплетенных ветвей, а со всех сторон разливается запах молодого вина – терпкий, кисловатый, свежий.       Он вымывает тяжесть прошлого, и пустоту, и память.       Он возбуждает, и мертвое сердце тянет, до боли тянет вплести свой стук в оглушительный ритм гимнов хмельному богу виноделия.       Спайк бежал, в его ушах свистел ветер, и ветви били по лицу, стремясь удержать, а вслед летели крики и улюлюканье… И лоза оплела его ноги, удерживая свою жертву.       Он упал.       Беснующиеся полуголые женщины вылетели на поляну, где его пленило, и остановились, застыли полукругом, тяжело дыша и блестя бешеными глазами.       Но среди них не было той, глаза которой он жаждал – и страшился – увидеть больше всего. И он помнил, что в тех глазах больше не было блеска.       Перевернувшись на спину, Спайк дернул за упругий стебель, силясь разорвать его, но лишь изранил руки о невесть откуда взявшиеся на лозе шипы. На миг показалось, что они жадно впиваются в кожу, стремясь насытиться – чтобы набухли, налились соком темные плоды, чтобы собрать жатву, чтобы неведомые жрецы сотворили напиток цвета крови, цвета самой жизни – пожертвовав темному богу темную тварь, сотворили порочную пародию на причастие. Из тьмы свет. Потому что это всегда кровь.       Женщины – самки – подошли ближе, их лица в пламени принесенных факелов казались искаженными, гротескными, распухшими и раскрасневшимися от вина, бега и похоти. Запах их тел, их ярости и возбуждения стал таким густым, что грозил вот-вот раздавить Спайка.       – Мы хотим тебя, – услышал он в близком рокоте барабанов. За деревьями мелькали смутные тени, то тут, то там в листве показывались мохнатые ноги с раздвоенными копытами. – Мы хотим тебя, – вплел свою ноту ветер – или то был плач свирелей?       Словно вознося молитвы, женщины опустились на колени, склонились над ним, и не было сил им сопротивляться.       Они опутали его руки и ноги лозой… а может, та сделала это сама, повинуясь лихорадочным взглядам? Кто-то опрокинул над его головой кувшин, и он не успел ни отвернуться, ни закрыть рот, и в горло полилась терпкая жидкость, туманя разум сильнее любого бренди.       Горячие руки на его теле, обжигающее вино в его теле, и чей-то умелый рот обхватил его полувозбужденный член, вскоре его сменил другой, третий – точно каждая хотела попробовать его на вкус. Мягкие губы порхали вверх-вниз, и вот он уже выгнул спину, а член стал таким твердым, каким, наверное, не был никогда за всю его не-жизнь. Ловкие пальцы сжимали мошонку, перекатывали его яйца в горсти, и возбуждение все нарастало, собиралось где-то внутри полыхающим шаром, готовое вот-вот излиться.       И тогда одна из женщин обмотала основание его члена и мошонку оторванной плетью лозы.       Спайк вскрикнул: почти затопившее его удовольствие сменилось сперва резкой, а потом тягучей болью. Шар сместился в пах, и теперь там горело огнем, и он выгнулся еще сильнее, касаясь земли лишь плечами и пятками.       – Мы используем тебя, – пьяно рассмеялась женщина – и оседлала его бедра, опустившись на член одним плавным движением.       Он терпел, искусав губы до крови, он хрипел от боли, он выл под конец – но ничто не могло остановить эту муку. Когда одна женщина, утомленная и довольная, сползала с него, похожая на сытую пиявку, ее место тут же занимала другая, и не было видно конца этой скачке, и вино лилось рекой – отдыхая, вакханки присасывались к кувшинам, и бордовые ручейки стекали по их шеям и грудям, по животу, мешались с испачкавшими бедра женскими соками и впитывались во взрытую босыми пятками землю.       – Остановитесь, – прошептал Спайк, мечтая о беспамятстве, которое все не наступало.       Член распух и побагровел – так что головка казалась почти черной, его тонкую кожу саднило от грубых и нетерпеливых ладоней, которые время от времени обхватывали его и дрочили, хотя в стимуляции вовсе не было нужды, и каждое прикосновение было пыткой. Перетянутая мошонка горела огнем. Плечи и живот покрывали следы от ногтей и зубов, в запястья и лодыжки вгрызалась лоза, и неужели этому не будет конца?       – Я использую тебя, – повторила очередная «наездница», запрокидывая голову и выпуская в черное небо хохот, подобный звериному рычанию. – Я использую тебя…       – …И это убивает меня. – Вместо искаженных, диких черт на миг почудились болезненно знакомые, и решительный печальный голос клинком вошел под ребра.       Откуда-то изнутри поднялась ответная решимость – и ярость. Лоза осыпалась засохшими стебельками, в испуге взвизгнули свирели, чьи предсмертные стоны смешались с топотом убегающих копыт, а ритм барабанов, прежде взвившийся до невозможного крещендо, отхлынул, подобно отливу, и превратился в мерное, спокойное сердцебиение.       Спайк стряхнул путы и перевернул женщину, подмял под себя, не утруждаясь запоминанием ее черт.       – Это было не просто утешение, – невнятно бормотал он, и пускай каждое движение – агония, и во всем этом нет никакого смысла, но он плевал на гневные крики вакханок, и занимался любовью.       Творил любовь.       Создавал ее из ничего, из пьяного шепота, из нежных касаний, из ласковых губ – и собственного отчаяния.       Безумные, безумные твари тянули к нему скрюченные пальцы с острыми ногтями, они жаждали разорвать его за прерванный ритуал, за превращение оргии в священнодействие, но лишь скользили бессильно по его коже.       Небо посветлело, и первый луч, проникший сквозь завесу ветвей, ударил Спайка в спину – в тот момент, когда вакханка выгнулась ему навстречу, сжала его… и ее глаза сияли.       Наверное, он рассыпался в прах, припорошив сединой залитую вином траву.       Сумрачный лес сменил желтый песок арены. Вверх кругом уходили каменные ступени, битком набитые самыми разнообразными существами. Существа орали, свистели, хлопали, переговаривались, ели, пили, ругались – и в этом демоны были неотличимы от людей.       Тишина царила лишь в одном секторе – там, где на балконе восседала женщина в маске, увенчанной плюмажем из страусиных перьев. Судя по почтительной робости, выказываемой сидевшими возле балкона зрителями, и паре суровых великанов, возвышавшихся по бокам ее ложа, то была королева.       Вот гладиатором ему еще не приходилось быть.       В дальнем от Спайка углу поднялась скрипучая решетка, выпуская на арену четырехрукого гиганта, вооруженного двумя мечами и сетью.       Серьезный противник.       Спайк метнулся к стойке с оружием, но успел лишь ухватить трезубец, когда двигающийся с необычной для такой громады прытью демон оказался совсем рядом и нанес удар…       Бой не был продолжительным, но к концу на желтом песке осталось не только зеленое озерцо, натекшее из брюха врага, – Спайку тоже пришлось добавить в картину брызги красного.       Это было знакомо, это было привычно, и Спайк горделиво выпрямился, невзирая на раны.       – И все?! – насмешливо прокричал он, обращаясь к королеве. – Это твой лучший боец, величество?       Женщина в маске склонилась к одному из своих телохранителей, что-то шепнула ему и махнула рукой.       Вновь поднялась решетка.       – Ты? – задохнулся Спайк, не веря глазам своим. – Но ты же мертв!       – Не в этом мире, – ухмыльнулся собранный из множества кусочков урод.       – Почему? – умер вопрос на губах Спайка.       – Потому что отсюда начался твой путь.       Он знал, что Адама ему не победить.       Но он пытался.       Поверженный, задыхаясь под тяжелой ногой жуткого создания, обводящего взглядом ряды, Спайк ждал вердикта.       Хотя он и так знал, что это будет.       Добить проигравшего.       Чего он не ждал, так это вынесенного рабами «коня», через которого Адам его перекинул. И треска раздираемой набедренной повязки, пока его запястья и лодыжки прикручивали к ножкам.       Почему это должно быть так? Почему всегда секс?       Наверное, потому же, почему это всегда кровь.       Он приготовился к вторжению, но все равно вскрикнул, хватая ртом воздух, когда массивная туша впечатала его в жесткую кожу, не заботясь о подготовке – или смазке, разрывая мышцы и нутро поистине гигантским членом, и почти сразу полностью выходя. Чтобы тут же ворваться обратно и, задав дикий темп, начать буквально втрахивать его в «коня».       Спайк скрипел зубами и вгрызался в обивку, силясь не кричать от боли – но все же проигрывая, потому что, казалось, его мучитель сейчас располовинит его, рассечет своим чудовищным органом вплоть до диафрагмы.       – Так его! Жарь предателя! Выеби перебежчика, чтобы на всю жизнь запомнил! – бушевали зрители.       Это длилось целую вечность.       Но когда Адам наконец с удовлетворенным рыком излился и вытащил из него член, небрежно стряхнув смесь крови и семени – в том, что там была кровь, Спайк даже не сомневался, – ему на ягодицы, выяснилось, что ничего еще не кончилось.       Встала королева.       Она развела руки и сделала приглашающий жест, указывая на Спайка, будто разрешая всем желающим поучаствовать в каре для проигравшего.       И следом разверзся ад.       Он не считал, сколько тварей побывало в нем, он надеялся, что их вкус не останется на его языке навсегда. Но их поток не иссякал. Всех размеров – от просто больших до гротескно огромных. Разноцветные, бугристые, шипастые, длинные, толстые, раздваивающиеся, с семенем, подобно кислоте, разъедающим внутренности…       Спайк впал в полузабытье.       Ты отказался от нас, ты не с нами, ты предал свой род, – шипели голоса не то у него над ухом, не то в самой голове. – Ты отказался и заслуживаешь все, что мы делаем с тобой…       Раздался громкий хлопок – и демоны как по команде отошли от него.       Кажется, то были двое телохранителей королевы, что отвязали его и отнесли на ее балкон. Не в состоянии удержаться на ногах, Спайк распростерся перед ложем.       – Ну-ну, что тут у нас, – промурлыкала королева чужим, незнакомым голосом, захлопав в ладоши и на краткий миг до дрожи напомнив Спайку Друзиллу – так что он вдруг ужаснулся, что это может быть ее призрак. В конце концов, что помешает демону использовать и ее образ тоже? – Держите его крепче, мальчики.       Один из телохранителей придавил его шею к полу, не давая подняться – как будто он мог.       – Я… я не могу причинить тебе вред… – прохрипел Спайк. – Никогда не причиню.       Зашуршали перья, и прямо напротив его лица оказалась маска – меньше чем в дюйме от кончика его носа. Глаза в прорезях некоторое время внимательно изучали его, а затем из-под раскрашенной поверхности донеслось лишь одно слово:       – Лжец.       Маска исчезла, и, видимо, королева подала своим великанам какой-то знак, потому что Спайка поволокли прочь с балкона – дальше в покои. Где и швырнули бесцеремонно на пол.       Щеку приятно холодила мраморная плитка. Спайк приподнял голову и вздрогнул под гнетом нахлынувших воспоминаний.       Ванная… Купальня.       Огромное светлое помещение, похожие на греческие статуи, бассейн посредине… все это удивительно, но до странного органично сочеталось со вполне современными кранами и рядом душей у дальней стены.       – Вымой его, – велела королева одному из телохранителей, скинула с плеч полупрозрачную накидку и ступила в бассейн. – А ты – помассируй мне плечи, – бросила она второму.       Гигант пихнул Спайка в сторону душей, извлек откуда-то самый обычный шланг – вроде тех, которыми поливают цветы, – и повернул ближайший вентиль. Спайка окатило прохладной водой: струя была сильной, но терпимой.       – Как следует вымой, – крикнула королева, нежась под крепкими руками второго телохранителя.       Первый гигант ухмыльнулся, ухватил Спайка за плечо и без церемоний сунул головку шланга ему в анус. После недавней экзекуции мышцы там были настолько слабы – или повреждены – что наконечник вошел легко. Спайк поежился, но остался стоять.       – Мыло, – буркнул гигант и отошел в сторону.       Спайк смотрел на расслабленную королеву, отвечавшую ему насмешливым взглядом, ощущал, как распирает водой его внутренности, как надувается живот, и ненавидел ее в эту секунду, как никого и никогда. Это все из-за нее. Она отдала приказ – и сейчас, и тогда. Есть предел унижению.       Стремясь разорвать зрительный контакт, он глянул на шедшую вдоль стены полочку. Там что-то блестело.       Лезвие. Обыкновенное бритвенное лезвие.       Быстро стрельнув глазами по сторонам, Спайк шагнул и сцапал лезвие. Секунда – и оно скрылось у него между губ. Теперь он был вооружен и чувствовал себя не в пример лучше.       Вернулся гигант, с чпокающим звуком выдернул шланг – смешанная с семенем вода потекла по плитке в сток, – плеснул из принесенной бутылочки себе на ладонь и практически в одно движение покрыл кожу Спайка вязкой субстанцией, так некстати напомнившей слизь самого первого чудовища. Потом еще раз окатил из шланга. А потом сделал подсечку, роняя на пол, и, злорадно ухмыляясь, надавил ногой на живот, заставляя скопившуюся там воду вылететь жесткой струей, царапающей и без того израненную кишку.       – Очень хорошо. Хм… Ты тоже… помни его, – фыркнула королева, приподнимаясь на бортик бассейна и подставляя рукам телохранителя гладкую спину.       – Зачем мыл? – удивился первый гигант.       – Ничего. Все равно ему никогда не очиститься, – звонко расхохоталась королева, словно это была невероятно смешная шутка.       Гигант пожал плечами – и перевернул Спайка, наваливаясь сверху, и все смешалось, и слабый голос – не его ли собственный? – в отдалении все повторял:       – Ты почувствуешь это снова… Позволь мне сделать это… Я все равно сделаю это…       Великан двигался лениво, с какой-то нарочитой неспешностью приподнимаясь и так же медленно входя в него на всю длину, и вдавливая его в пол, и чуть подталкивая вперед – и если бы он не прижимал его предплечья, Спайк бы уже давно не раз пропахал носом плитку.       Пожалуй, это даже не было особо больно, но оно все длилось и длилось, и Спайк потерял счет времени, и казалось, что он тут уже целую вечность. Наконец телохранитель задергался, задвигался резко, буквально размазывая его по полу, – и замер. Спайк облегченно вздохнул… но член гиганта и не думал опадать или становиться мягче, как он надеялся. Спайк сглотнул: он догадался, что будет дальше. И точно – полежав с минуту неподвижно, гигант вновь принялся терзать его тело. На сей раз движения были более рваными, быстрыми, и в какой-то момент он сунул руку Спайку под живот и принялся дрочить его член в такт собственному ритму – но, почуяв, как член налился кровью, тут же отпустил его и еще сильнее вдавил Спайка в холодный белый мрамор. Нежная обнажившаяся головка оказалась зажатой между животом и плиткой, и Спайк даже не мог приподняться, чтобы избежать этого. Гигант довольно захохотал и почти полностью лег на него – кажется, двигались лишь его бедра, совсем слабо, и его член двигался такими же легкими толчками, постоянно проезжаясь по, черт ее дери, простате, заставляя Спайка невольно охать и вздрагивать.       И как же он ненавидел себя за это!       Себя – и великанов, и гребаное мыло, и ебнутую на голову королеву, которой уже наскучил массаж и которая успела потребовать у второго телохранителя вымыть ей волосы, а потом и ублажить ее языком – чем тот и занимался, устроившись меж ее разведенных ног.       Должно быть, это зрелище здорово завело мучителя Спайка, потому что он резко встал на колени, вздергивая Спайка вместе с собой, и, до синяков впиваясь ему в бедра, принялся сильно и часто вбиваться в него, вырывая невольные крики и стоны.       Внутреннюю сторону бедра щекотнуло струйкой крови – наверное, раскрылись недавно зажившие трещины и разрывы. Гигант взревел и излился, обжигая раны и саднившие от предыдущего «наказания» стенки.       Но ничего еще не кончилось. Потому что телохранитель по-прежнему не спешил выйти из него, а его член был так же тверд, как и с самого начала. Только теперь он словно бы задался целью заставить Спайка кричать как можно громче – ибо то, что в прошлый раз лишь предваряло оргазм, стало новой манерой: великан задал такой темп и с такой силой насаживал Спайка на свой огромный член, вжимаясь в него, звучно шлепая яйцами по ягодицам, что Адаму стоило бы у него поучиться – этот парень явно знал свое дело.       И королеве, извивающейся на краю бассейна и прижимающей косматую голову второго телохранителя к своему паху, это явно нравилось.       – Я смогу лучше, – прохрипел Спайк, содрогаясь от напора толчков. – Этот дикарь не понимает, для чего мужчине язык, поверь мне. – Он посмотрел на королеву в упор, с вызовом – что казалось почти невозможным в его нынешнем положении.       Маска скрывала лицо женщины, но почему-то он был уверен, что та улыбается, принимая вызов.       – Отпусти его, – наконец приказала королева, взмахом руки отсылая и второго великана.       Над головой Спайка раздалось приглушенное недовольное ворчание, а затем, после заключительного, особенно сильного толчка, член был резко выдернут – очевидно, чтобы доставить побольше боли напоследок, – а впиявившиеся в бедра пальцы разжались.       Спайк подполз к королеве, бесстыдно раскинувшейся на небольшом возвышении возле бассейна, и опустил голову меж ее широко разведенных бедер. Он покрывал бархатистую кожу поцелуями, он посасывал и покусывал, теребил губами влажные складки, время от времени дразняще отстраняясь и обдувая чувствительную плоть прохладным дыханием. Королева извивалась под ним, стонала и хныкала, а когда он погрузил язык в жаркую глубину, упершись носом в набухший бугорок клитора, вскрикнула и сжала его голову ногами, вцепилась в волосы и выгнулась. Спайк тихо усмехнулся и слегка прикусил клитор зубами. Этого оказалось достаточно – королева забилась в спазмах удовольствия. Что ж, в этом был шанс. Подождав, пока конвульсии стихнут, он принялся покрывать поцелуями ее живот, поднимаясь все выше и выше. Скрытое в ладони лезвие ждало своего звездного часа.       Округлая тяжесть грудей… ключицы… нежная шея…       – Будь ты проклята, – прошипел Спайк, вонзая лезвие наискосок в горло королевы.       Та захрипела, забулькала, забилась под ним, и, движимый любопытством, он сорвал маску.       – Ты спрашивал меня, почему я не могу любить тебя? – прошептала Баффи в его окаменевшее от ужаса лицо, и ее тело истаяло, как дым.       Позади синхронно взревели телохранители, но Спайку было уже все равно. Самый страшный кошмар в своей жизни он уже испытал.       Он все-таки убил ее. Причинил вред.       – Обидел девушку, – почти беззвучно выдохнул он.       Один из великанов вздернул его в воздух и без лишних церемоний насадил на свой член – но не двигался, будто ждал чего-то. И ему не пришлось долго ждать.       Прижатый спиной к широкой и будто каменной груди, Спайк смутно видел, как к ним приближается второй гигант, а миг спустя ощутил внутри себя помимо члена грубые заскорузлые пальцы. Они с трудом втиснулись и задвигались, растягивая его до предела, но быстро убрались – остался только один, – а следом в него начал проталкиваться второй член.       Боль была адской. Он разинул рот, но не мог даже кричать, не мог двинуться – и не потому, что его удерживали в стальном захвате. Второй великан развел его ноги до хруста, и как только головка, преодолев слабое сопротивление, проникла внутрь, одним резким движением вошел полностью, разрывая его.       Спайка забила неконтролируемая дрожь – зажатый между двумя телами, насаженный на толстые и твердые, как сталь, члены, как бабочка на булавку, он трепетал, пытаясь вытолкнуть крик, но не мог даже вдохнуть, и звуки умирали у него на губах. Наконец он обмяк и уже не реагировал, когда великаны начали двигаться – вразнобой, потираясь друг о друга, в неловком и хаотичном ритме, взрыкивая и стараясь вбиться как можно глубже.       Голова Спайка свесилась набок, и последнее, что он видел, перед тем как закрыть глаза, были алые капли, расплывающиеся на белом мраморе.       Он тонул.       Погружался в темные воды и будто из-под зеленоватой толщи смотрел на собственное бледное беспомощное тело, сотрясающееся под напором жестких толчков, на яростно оскалившихся гигантов, на стремительно уменьшающееся, удаляющееся светлое пятно купальни…       И все исчезло.       И снова пещера. Мерная капель эхом разносилась под сводами, отсчитывая утекающее время.       Такие же капли падали на грудь Спайка – жаля, прожигая насквозь, попадая в одно и то же место, на свежие ожоги…       Святая вода.       Внезапно пришло на ум, что каждая, даже самая крохотная капля ведет счет его бесчисленным жертвам.       Девочка, спрятавшаяся в комнате с углем, пока он расправлялся с ее семьей. Он хотел подарить ее Друзилле, но потом передумал – и просто вспорол живот, и грел руку в теплых внутренностях, пока осушал обмякшее тельце.       Влага попала на край грудной клетки, чуть задержалась – и скатилась вниз, к пупку, окрашивая вздувшуюся пузырями кожу в пурпур; над животом закурился легкий дымок.       Юная девушка, вряд ли старше Дон. Он изнасиловал ее на полу гостиной, возле остывающего трупа ее отца – и она смотрела в мертвые глаза, отворачиваясь от превратившегося в чудовище молодого человека, что был так любезен еще совсем недавно.       Частая дробь ударила прямо напротив сердца.       Спайк не выдержал и закричал.       Он не знал, почему не встает и не уходит, но когда подумал об этом, то внезапно почувствовал очередные оковы.       В воздухе поплыл запах крови, и удерживающие его веревки были слишком похожи на кишки, и все это было откуда-то слишком знакомо…       Капель прервалась. Спайк посмотрел вверх и увидел над собой смутный женский силуэт. Напряженная поза, чаша в руках, светлые волосы слиплись от пота. Но это опять была она.       Да кого он обманывает – это всегда была она.       – Ты вещь, – монотонно проговорила Баффи – или ее призрак. – Злая бездушная вещь. В тебе нет ничего светлого, ничего чистого.       – И поэтому ты спасаешь меня? – не сдержался Спайк.       – Нет. Потому что ты веришь, что я спасу тебя.       Вода заполняла чашу, разбрасывая через край мелкие брызги, жаля его – но куда слабее, так что можно было не обращать внимания. А он все равно обращал.       Вспоминал.       Они с Ангелусом здорово повеселились на свадьбе, и день, который должен был стать самым счастливым, обернулся для невесты кошмаром. И самым последним днем. И Ангелус украл ее поцелуй, пока Спайк вырывал сердце жениху.       Смерть – мой дар, сказала как-то Истребительница. Что она знает о смерти?       Он знал. Когда-то он сам считал себя смертью – глупый, глупый самонадеянный Спайк. Смерть уже доказала ему, насколько он был неправ.       В одно долгое, бесконечное лето.       У Баффи дрожали руки, устав удерживать почти полную чашу, но она не уходила – закусив губу, она продолжала стоять.       Маленькая, тоненькая ниточка, ведущая к свету. Запутавшаяся в непроницаемом полотне кромешной тьмы.       – Ты не должна спасать меня, я того не стою, – прошептал Спайк.       – Не стоишь, – силуэт начал размываться. – Но будешь.       Душа сделает то же самое, – вдруг понял он. Душа будет терзать и мучить, и никто не даст ему отдыха, и не минет его чаша сия.       Готов ли он принять это? Вытерпеть все, что будет потом?       И заслужить, чтобы его спасали?       – Каждую ночь… ты будешь спасать меня, – прошептал Спайк вслед ускользающему видению.       Откуда он знает?       Чаша опрокинулась, выливая на него жидкое пламя, и путы исчезли, и ничто не удерживало его, и можно было откатиться в сторону…       Но он остался.       Принимая боль, и вину, и сожаление.       За каждую смерть.       Сознание медленно возвращалось, и на сей раз Спайк был уверен, что эта пещера – не морок.       – Ты прошел все испытания. – Изменчивое лицо демона склонилось над ним, горящие зеленым глаза, казалось, прожигали насквозь.       – Ты чертовски прав, – Спайк нашел в себе силы оторваться от пола и встать на колени. – Так ты дашь мне, чего я хочу? Сделаешь меня тем, чем я был? Баффи получит то, чего заслуживает.       – Очень хорошо. Мы вернем твою душу.       И потом был только обжигающий свет.