Часть 1
27 мая 2015 г., 16:49
Это не Лиам виноват, что она мертва.
Серьезно, это её вина, что она сейчас лежала в морге с лицом белее, чем при самом мастерском макияже, и волосами, до сих пор окрашенными в этот отвратительный фиолетовый цвет.
Это она вышла замуж за его лучшего друга и не любила его и вполовину так, как любил Лиам.
Все могли видеть это - и их матери, его отец, Найл, Гарри, Рут, Сафаа, чёрт, даже Луи это видел - но какой смысл, если он этого не замечал и даже без колебаний попросил его [Лиама] быть свидетелем на свадьбе.
В конце концов, после долгих раздумий и огромного количества ободряющих слов от Гарри, Лиам даже не появился там, лучшим решением посчитав утопить своё горе в бутылке (или трёх) тяжелой водки, которая уже после двух стаканов (или двадцати) вырубала Найла напрочь. Мечтая лишь о том, чтобы однажды он открыл глаза и полюбил его так же сильно, как любит его он. Он смог бы, Лиам знал это.
Но даже если Лиам был тем, кто влюбился не в того человека, это не Лиам виноват, что всё закончилось тем, что он стоял над ней с окровавленным ножом, безумными глазами, и мыслями о способах стать похожим на нее. Тогда он полюбит его, закрывая глаза на то, что она мертва.
Это не Лиам виноват.
Она ворвалась к нему с пирогом и снисходительной улыбкой, танцующей на губах, одетая с головы до ног в одежду дизайнерских лейблов, за которую не заплатила ни цента, и просила его дружбы, его прощения.
Его принятия.
И если бы он был там, он бы почувствовал, что Лиам на грани срыва, и он бы нежно обнял его за плечи, и он бы притянул его поближе к себе, и он бы шептал ему на ухо, что все будет хорошо.
Но его здесь не было.
А нож для разрезания пирога был.
***
Лиам знал, что с ним будет покончено — ушедший, мёртвый, свободный, или как это называется - ещё до следующего дня рождения, и это заставило расползтись по его лицу широкую улыбку, первый намёк на радость с тех пор, как он вернулся домой и сказал ему, что встретил кое-кого. К счастью для него, потому что боль была почти невыносимой, чтобы чувствовать её каждую секунду, а по каким-то причинам, всё, что он сейчас мог слышать в темноте, которая нависла над ним, словно тяжелые портьеры, были её крики, прорезающие спокойствие и уют, как разбитое стекло нежную кожу. Он посмотрел на свои руки, которые, как и минуту назад, были покрыты её кровью, влажной на руках и засохшей под ногтями, словно оставившей вечный след на его теле и в душе. Запах цитруса и ванили — смесь его и её — заставила его подавиться, как только заполнила рот и нос, а глаза — закатиться, словно они тоже пытались убраться подальше от этого ужаса. Но за веками не было никакого выхода. Всё, что он мог видеть, — жизнь, тонкими струйками вытекающую из неё, и его взгляд, пока суд приговаривал его к инъекциям до полной установки его психического состояния. Гарри в руках Найла, оба в слезах. Всё, что он мог видеть, — это триумф на лицах её семьи, безропотность и стыд на лицах собственной, и, краем глаза, ужас на его. Всё, что он мог видеть, — пустое пространство там, где обещал быть Луи, быть и помогать вернуться на рельсы, когда он с них сойдет. Его там не было, но это нормально, потому что он уже привык. (От этого не было менее больно.) Всё нормально; он даже не заметил этого пустого места. (Вообще-то, заметил.)***
Он ушёл, это было лучшее, что могло выйти из всего случившегося — единственная хорошая вещь. Он ушёл. (Он слышал, что семьи убийцы и его жертвы часто собираются вместе, чтобы попытаться найти решение из того, что произошло.) (Он слышал, что это помогало обоим.) (Он надеялся, что с мамой все будет в порядке.) (Он надеялся, отец не будет ненавидеть его так сильно.) (Он надеялся, но в конце концов, это всё было нереально с того момента, как он взял в руки нож для пирога, и тот, кто пытался внушить ему обратное, очевидно, не испытывал и части того, что испытал он.) (Но он всё равно надеялся.)***
— Привет, Лиам. Прости за то, что не предупредила, но я действительно очень хочу поговорить с тобой, — она подняла контейнер, который держала все это время, на лице ухмылка. — Я принесла пирог. Он изучал её пару мгновений, раздумывая о том, чтобы захлопнуть дверь прямо перед её лицом и вернуться к просмотру ТВ шоу, но потом он просто отошел в сторону и пропустил Перри в дом, вспоминая его мольбу поладить с этой девушкой. (Он не хотел этого.) (Не хотел.) Она бегло взглянула на стены с облупившейся краской и нелепыми картинами, которые Луи и Даниэль помогли выбрать ему на Икеа как подарок на рождество три года назад, когда он ещё мог заставить людей смеяться. Когда он ещё сам мог смеяться. Он пытался сопротивляться искушению, которое побуждало его забрать телефон, отдыхающий на столе позади неё, и набрать Найла и Гарри, чтобы они могли приехать и предложить свою поддержку — как физическую, так и моральную — потому что он не думал, что может выдержать её, стоящую в его доме, в его чертовом доме. — Что ты здесь делаешь, Перри? — спросил он наконец, скрестив руки на груди, словно пытаясь дать хоть какую-то защиту своему хрупкому разбитому сердцу, что, каким-то чудом, всё ещё билось, всё ещё находилось в строю, даже при всей этой боли, оседлавшей его. Она улыбнулась. — Ох, Лиам, не может жена твоего лучшего друга приходить просто так? — её взгляда было достаточно, чтобы закатить глаза. — Ладно. Если ты так хочешь знать, я пришла навестить тебя. Я имею в виду, смерть Луи, наверное, очень сильно ранит. Лиам сжал и разжал челюсти. — Я в порядке, — соврал он, чувствуя возрастающую боль вокруг своего бедного сердца, что-то горячее опаляло его глаза, жгло. — А теперь, если это всё... — он замолчал, многозначительно поглядывая на дверь. — Наоборот, Лиам. Я хотела поговорить о маленьком вопросе, касающемся тебя, влюбленного по уши в моего мужа. Холодный воздух остановился непроницаемой стеной, пока Лиам пытался обработать услышанное, его рассудок мутнел, и он чуть не подавился смесью воздуха и удивления, недоверчиво глядя на неё ледяным, бесстрастным взглядом. Затем она улыбнулась, болезненно и сладко, движение тянулось в воздухе, как меласса*, и Лиам почти упал, молча моля об ободряющей руке Луи на своем плече. В ушах звенел её голос: "Мы можем пойти в гостиную?". Он проглотил наступающий комок и сухо кивнул, зная, что это была не просьба. Что же ты наделал, Лиам?***
Кровь была на стенах. Кровь капала, медленно, медленно, и он прижал нож к груди. Кровь была на стенах и пироге. Он надеялся, что Луи скоро вернется домой, потому что был не до конца уверен, что только что сделал. Кровь была на стенах и пироге и коробке. Она была гладкой и теплой на ощупь. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже. Он чувствовал, как захлебывается желчью при каждом новом вдохе. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре. И выдохе. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде. Он не собирался делать этого. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи. Не собирался, когда держал в руках нож, острие которого впилось в неё, не собирался, когда слезы текли по его щекам, а он пытался найти способ стать больше похожим на неё и меньше — на себя. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках. Где же Луи? Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже. Луи обещал быть здесь, когда он сойдет с рельс, и то, что его нет, не должно уже удивлять, но это все еще шокирует. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже. Он не знал, что с ним не так, потому что Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже и она замутняла его память, как красное вино. потому что он поднял её голову и начал качать, словно не он недавно впивал в неё нож. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже и она замутняла его память, как красное вино, кроме того, что это не было вином, не так ли? Нож, который шептал ему обещания, что жизнь будет лучше, если он сделает так, но Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже и она замутняла его память, как красное вино, кроме того, что это не было вином, не так ли? Она окрашивала обратную сторону его век яростным красным цветом. но он не хотел этого. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже и она замутняла его память, как красное вино, кроме того, что это не было вином, не так ли? Она окрашивала обратную сторону его век яростным красным цветом, единственным цветом, который он мог видеть, цветом безнадежно прожитых лет. Никогда не хотел этого. Кровь была на стенах и пироге и коробке и ноже и ковре и его одежде и её костюме от Гуччи и его руках и на всей его коже и её тоже и она замутняла его память, как красное вино, кроме того, что это не было вином, не так ли? Она окрашивала обратную сторону его век яростным красным цветом, единственным цветом, который он мог видеть, цветом безнадежно прожитых лет, пытаясь быть замеченным. Кровь. Так много крови.***
— Лиам, — говорил он в приподнятом настроении, будто плывя на облаке блаженства. — Я женюсь. Челюсть Лиама отвисла, а его мир начал рушиться, и сейчас, когда оси уже нет, а стены, охраняющие его от окружающего мира, разрушены, ему пришлось столкнуться с лицом мучительной правды. — Что? — Женюсь, Ли, женюсь, — он выглядел счастливее, чем Лиам когда-либо его видел, и, несмотря на трещину, разбившую его сердце пополам, он хотел быть счастливым тоже. Потому что это то, что делают лучшие друзья: защищают и оберегают один одного от вреда. Лучшие друзья не влюбляются друг в друга. Он откашлялся, сухой звук с огромными усилиями вырвался изо рта, но издал лишь слабое хрипение. — Это... это здорово, дружище, — его слова были фальшивы, как манекен или лицо на странице с рекламой, и, оказывается, на вкус они, как кислота во рту. Он просиял ярче, чем солнце, озаряя мир Лиама так, как мог только он, но в конце концов вырывая его сердце из груди и роняя на пол, где оно разбилось на миллиарды кусочков. Глупая штука — Лиаму оно не нужно. Серьезно. — Конечно же ты будешь моим свидетелем, Ли. Хазза раздует из этого скандал, а Найлер решит дуться на меня, как пятилетний, но ты будешь моим свидетелем, — он улыбнулся, широко и ярко. Лиам почувствовал, как целое небо падает, но заставил себя выдавить улыбку во все зубы, и кого волновало, что это была фальшивейшая вещь на Земле? Он не заметил. В конце концов, она была, и, в конце концов, он получил её, и, в конце концов, он поверил ей, даже если это была и ложь. Потому что, в конце концов, лучшие друзья просто не влюбляются друг в друга.***
Он протянул руку и дотронулся до надгробия Лиама, нетронутый мрамор которого блестел от ранних солнечных лучей, его же глаза блестели от слез. Могила Перри находилась на другом конце города на одном из лучших кладбищ в округе, но он посещал её лишь однажды, что вряд ли можно засчитать, так как это были похороны и пойти его заставила мама. Лиама же, наоборот, он редко покидал, подолгу задерживаясь в этом месте и игнорируя Гарри и Найла, когда они приходили его навестить. Любовь к парню осталась нетронутой, даже если он совершил одну из вещей, за которые, говорил Гарри остальным, он никогда их не простит. Смерть, предполагал он, изменила мнение каждого, смягчая острые углы, что оставила жизнь, и это было причиной того, что, когда пара пришла для визита, Гарри улыбался, медленно рассказывая историю, которая началась со слона и закончилась лицом Луи, когда тот впервые взял Лотти на руки. Сколько бы он ни пытался, он никогда не смог забыть, что сделал Лиам, но он так же не мог забыть, что, когда он впервые начал бояться воды, Лиам кропотливо учил его полюбить ее заново, когда он впервые пробовал ходить на уроки пения, Лиам хвалил его и помогал ему брать нужные ноты, или как Лиам учил его танцевать, когда он узнал, что от него это требуется, как Лиам никогда не менялся, несмотря ни на что, как он всегда был рядом с огромной улыбкой и раскрытыми руками, всегда готовыми принять его в свои объятия. И через некоторое время он перестал пытаться. Но сегодня, в день пятой годовщины со смерти Лиама, он знал, что должен сказать "прощай", потому что чувство — сродни любви — поедало его изнутри, и он не был уверен, сможет ли его сердце выдержать ещё хоть парочку таких дней, проведенных с Лиамом в надежде, что его руки просто найдут его плечи и покажут, что такое дом, ещё раз. Сегодня он должен сказать "прощай". Поэтому он прижался щекой к прохладному камню и, после нескольких мгновений, на пару драгоценных секунд прижался к нему губами, после чего поднялся, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Прощай, Лиам, — прошептал он мягко, повернулся на каблуках и пошел прочь, прихрамывая от ноши, перекинутой на его хрупкие плечи, ноши, которую Лиам оставил миру, надеясь, что никогда не почувствует её снова. Но сердцу не прикажешь, даже если оно редко получает то, что хочет.***
— Хей, — Лиам опустил руку на колено своего лучшего друга, игнорируя то тепло, разлившееся по его телу от этого движения, и ожидая, пока Зейн встретит его взгляд. — Готов? Зейн улыбнулся. — Да, я готов. Вместе они вышли из дома Луи, обмениваясь обещаниями скоро снова встретиться, несмотря на то, что Найл собирается в Ирландию, Гарри последует за ним после недели разлуки, а Луи не будет рядом, потому что он решит отвезти свою девушку на романтического свидание на холме, где водитель грузовика забудет включить свои фары и со всего размаху врежется в их маленькую машину. И даже если это значило всё для одного и ничего — для другого, они оба чувствовали комфорт и уют в своих сплетенных пальцах. Это был последний хороший момент.
