Если я умру на твоих руках

Как умрет богач над своей казной, По ночам все плачь да звериный вой. Злато-серебро не забрать с собой, Стережет добро, словно пес цепной. Как, не кончив песни, поэт умрет, Соловьиным стоном зальется ночь. Горек дар его, словно дикий мед, - И сказать нельзя, и молчать невмочь... Если я умру на твоих руках, Ты меня оплакивать не спеши. Как могу уйти, возвратиться в прах, Не насытив глаз, не смирив души? Ни при звездах приду, да ни при луне, В темный волчий час на твое крыльцо. Выйди, выйди, сердце мое, ко мне, Дай мне вновь увидеть твое лицо... И милее утра, светлее дня, Выйдешь ты, мой друг, привечать меня, Спровадить меня на далекий путь, Серебром в висок, да осиной в грудь...

Пальцы остервенело терзали струны, сталь впивалась в кожу, оставляя шрамы. Я должна была чувствовать боль, хотя бы эту, раз иной не дано испытать такому трусу, как я. Песня лилась из души сквозь горло и звенела в напряженной тишине, как сталь звенит в бою. Она должна убивать моих врагов, она должна оставлять неизлечимые раны в их сердцах. Она должна, раз иного оружия не держат мои руки. Пой, пой, бард! Пей, пей свою боль! Горечь полыни и дыма, почти ощущаемые на языке со словами. Такими и должны были быть эти мои кинжалы, дротики и стелы. МечА их в недругов, я должна была ожидать, что яд моей муки отравит и их. Разве путь был труден? Разве обещание было пусто? Я говорила, но песня дрожала в отражении слогов, как капли алхимической ртути. Я говорила и кричала, я была крестьянкой, я стала рыцарем, я буду мертвым героем. Но навсегда останусь певцом. Лютня, арфа, свирель, барабан, порою одна только тишина – были моим оружием. И всегда, как с лезвия клинка, с них капали кроваво-алые слова. Они текли и заполняли пустоты, исторгаясь из теплого нутра в холодный чужой мир, забирая рождающее их тепло. И порой мне казалось, что источник иссяк, холод затоплял нутро отчаяньем и пониманием невозможности выполнения того обещания. Порой бывало и так, но то, что опустошалось, заполнялось снова. Потерь было так много. Крови было так много. А я была одна. Совсем одна среди мрака, толпы и чужих надежд. Так что не смей запрещать мне проливать свою жизнь, не смей указывать мне, о чем петь! Я не хотела брать в руки клинок! Я не хотела убивать! И убивать! И убивать! У певца есть только одно оружие и это его душа. А вы же всего лишь нашли своего героя, дурака, который спасет вас от беды, укроет собой. Вы всего лишь дали ей меч. И больше ее душа не смогла петь о веселье и счастье. Слушайте же теперь и плачьте. Ибо стала потерянной та, что пошла вслед ваших просьб. Плачьте, ибо моя боль станет моим щитом, а струны – орудием возмездия. Пой, пой, бард! В чем же было обещание? Что я должна была тебе? Я говорила, что не сдамся? Я говорила, что не отступлюсь? Что ж, я не обманула тебя. Я умерла. Но я исполнила обещанное. Если я умру на твоих руках, ты меня оплакивать не спеши. Я пришла к тебе. Как могла уйти, возвратиться в прах, не насытив глаз? Не смирив души? Тьма струилась изнутри, сквозь горло и рот. Она текла песней в ночи, стоном соловья. Как не кончив песни, поэт умрет… И сказать нельзя и молчать невмочь… Ты тоже помнишь эту песню? Ты помнишь, о чем пела рыцарь в ночь перед смертью? Она знала, но она не жалела. И слезы дрожали в ее глазах, не смея упасть, как капли росы дрожат в чаши лепестка, ожидая, что свет сожжет их. А в голосе не было стали, только лишь бархат обманчивой ночи и серебристое сияние недостижимых звезд. Если бы вы только знали! Те, кто поклялся оберегать, прикрывать в бою, служить и следовать! Если бы вы только знали, что было в душе у той, что вынуждена была стать скалой, встречавшей прибой. Лютня была отброшена, пальцы забыли огонь струн, голос огрубили приказы. Если бы вы знали, что с каждой новой потерей в ней умирала еще одна песня. В конце осталась только одна. Источник света иссяк. И его заполнила тьма. Если бы вы спросили меня. Хоть кто-нибудь. И хотя бы раз. Я хотела только петь. И слова, как кровь, проступали, пропитывая кожу и доспех. Они текли и лились, бескрайним потоком, захватывая меня, увлекая в безумие. Они искали выход. И лишь в смерти смогли отыскать его. Я хотела только петь. Но я безропотно приняла свою долю, взяла в охапку надежды, взвалила на спину ответственность, а к ногам привязала обвинения. И пошла вперед. Кто теперь укорит меня в том, что я упала? Кто посмеет сказать, что я не исполнила долг? Не при звездах приду, да не при луне, в темный волчий час на твое крыльцо. Выйди, выйди, сердце мое, ко мне, дай мне вновь увидеть твое лицо... Я пришла. Как ты и просил меня. Ваш герой, с душой иссякшей и почерневшей. Я пришла с той стороны света. И знаю теперь только одну песню: плачь соловья в стонах ветра, шорох листвы и стук капель о камень бдящей крепости. В темноте вы, конечно, не сможете разглядеть их. Но когда взойдет солнце, вы увидите, что это капли крови. Струны порваны, сталь поранила пальцы. Я вижу порезы, они зияют на коже как черные щели. Но боли нет. Я надеялась… Но боли нет. Нутро опустело. И песня затихла. Души тоже больше нет. Нет и сердца. Я должна была ранить только словами, убивать только голосом… Я пыталась, но больше не могла. Что же ты молчишь, бард? Путь был труден? Обещание – пусто? Исход остался лишь один… И милее утра, светлее дня, выйдешь ты, мой друг, привечать меня, спровадить меня на далекий путь, серебром в висок, да осиной в грудь...