Сердце

       По ночам Хельга сворачивается клубком, чуть ли не воя от боли. Дышать почти невозможно, и ей кажется, что органы распадаются на кусочки.        Хельга впивается зубами в руку и молится кому-то, умоляя прекратить.        Утром боль отпускает и она вытаскивает широкий браслет из шкатулки сестры, чтобы скрыть укусы.        И так каждый день.

***

       Хельга стеклянными глазами смотрит на бумажку, где неровным, неряшливым почерком написан диагноз. Она никогда не верила в силу слов, но эти три слова образуют в ней пустоту.        — И это все? — округляя глаза, спрашивает Мириам. (Кажется, она по-настоящему расстроена.)  — С этим ничего нельзя сделать?        Врач пожимает плечами:        — Мне жаль.        Хельге хочется вскочить, закричать, что на самом деле ей ни хрена не жаль и она должна прекратить цирк, ведь её судьбу уже решили. Но она сидит, впиваясь ногтями в острые коленки.        — Вы уверены в диагнозе? Симптомов же не было, — уверенно говорит Боб.        — Были, — перебивая врача, отвечает Хельга.       Отец что-то говорит, ругает, видимо, но Хельге уже реально плевать.        — Сколько ещё осталось?       Врач явно что-то хочет ответить, отговорить, но твердый взгляд Хельги не требует возражений.        — Месяц, от силы.        Хельга кивает и вылетает из кабинета, оставив родителей разбираться с бумажками.        (Чтобы не показать, что ей страшно)

***

       Три дня первой недели Хельга делает вид, что ничего не случилось. (Что это не ей умирать.) Она ругается, играет в бейсбол и прожигает дыру в каждом, кто на неё не так взглянет.        (— Все в порядке, Хельга?        — С чего ты решила, что что-то случилось?        — Ты выглядишь расстроенной.        — Все хорошо, Фиби. Я живая.)        На четвертый день она снимает розовое платьице, которое давно уже мало, надевает джинсы и футболку из гардероба сестры, выщипывает брови, распускает волосы и дрожащими руками красится.        По-прежнему все нормально.        На седьмой день показное спокойствие сменяется истерикой. Она разрывает все игрушки, бьет все фотографии, разрушает святилище. После лежит на кровати, рыдая и мелко дрожа, повторяя одно и то же.  (Я не хочу умирать, не хочу, не хочу…)       Боб и Мириам входят, нервно поджав губы. Отец отчитывает её за шум и грозит, что вычтет набитое из карманных денег на следующий месяц. (Хельга не знала, что он настолько садист.) Мать сонно кивает.        Хельга действительно не видит ничего общего между своими родителями, сидевшими в кабинете вместе с ней неделю назад, и родителями Ольги, предпринимателем и домохозяйкой-пьяницей, стоявших в её комнате.        Она не уловила, когда произошла перемена.        (Но она прекрасно поняла почему: они смирились. (Они простили Хельгу небу.)        И это очень больно.)

***

       На второй неделе Хельга чувствовала лишь тупую боль и безграничную, всепоглощающую, сжигающую изнутри злость.        Злость на родителей. (Они совсем забыли о ней. Опять.)        Злость на врача. (Она наверняка говорит о таких диагнозах каждый день, и ей совсем не жаль.)       Злость на Надин. (Которая втайне от Ронды заявила, что с новым имиджем у Хельги есть много шансов пойти на вечеринку с самым крутым парнем. Вечеринка через месяц.)        Злость на Гарольда. (Просто за то, что он, черт возьми, будет жить.)       Последний день второй недели Хельга лежит на кровати, пытаясь понять, кто виноват в её смерти, и курит. Сигарету за сигаретой. Сначала у неё получается не очень, она то и дело давится дымом, но вскоре ей даже нравится, несмотря на то, что она всегда была уверена, что сигареты укорачивают жизнь. (Теперь укорачивать-то нечего.)        Она курит до тех пор, пока ей не легчает и злость не отступает.

***

       На третьей неделе Хельга по-прежнему ходит в школу. Правда, теперь издевательствам и бейсболу она предпочитает наушники и сигареты. Все удивленно смотрят на её бездействие, но на третий день забывают об этих странностях. (И Хельга впервые задумается: через сколько о ней забудут?)       Хельга дважды приходит в церковь.       В первый раз она просто стоит около иконы и молит Бога об отсрочке. Она просит времени. Жизни хотя бы до июля.       Во второй раз она не выдерживает в конце недели. Стоя перед резным окошком Исповедальни, не видя никого и ничего, она неожиданно для себя падает на колени и рассказывает все: про Арнольда, про свою жизнь, и даже про предстоящую смерть.        — Бог простил тебя, — слышит она хриплый голос.        — Но я все равно умру? — молчание служит ответом и Хельге тошно. — Ваш Бог ни хрена не милосерден, — кричит Хельга, выбегая из этого ужасного места.       Хельга курит там, у входа в церковь, выражая протест. (Она и сама не знает кому)       На седьмой день Хельга сжимает телефонную трубку почти час, и, наконец, решается, набирая номер.       Через десять гудков она слышит стальной, раздраженный голос:        — Хельга, я не могу сейчас говорить.        — Ольга, я…        — Я перезвоню.        (Не перезванивает ни в тот день, ни через неделю.)       Она слушает короткие гудки и глотает слезы. Когда-то все было наоборот: Ольга пыталась найти общие точки, а Хельга отталкивала.       А сейчас…       Хельга больше никогда не увидит Ольгу. (А та про это не знает)

***

      На четвертой неделе Хельга лежит на кровати и думает, думает и ещё раз думает.       Мыслей в голове много, очень много, но она не может найти хоть какой-нибудь выход.        (Не бейся головой об стену — выхода там нет)       Смерть неизбежна.       В детстве она была уверена, что если ей останется жить месяц (год, неделю, день нужное подчеркнуть), то Хельга сделает все, на что у неё не хватило духу:       Прыгнет с парашютом       Споет перед всем залом свою любимую песню       Уедет в Сан-Франциско       Засядет в библиотеке с горой книг       И наконец-то признается всем в своих чувствах (в особенности, Ольге и Арнольду)       Но сейчас это она не может сделать. И не потому что она боится, нет, страха уже давно нет. Как нет ни чувств, ни желаний, ни мыслей. Полный вакуум.       Она лежит так четыре дня, выкуривая сигарету за сигаретой, иногда рыдая и пропуская ругань родителей мимо ушей.       На пятый её пронзает такая боль, что она не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. После её рвет, и ноги отказываются слушаться. Хельга сидит на полу в ванной, разглядывая свое отражение в зеркале: красные глаза, клочки волос, торчащие в разные стороны, бледная кожа осыпана крапинками пепла — все это зрелище настолько противное и уродливое, что она едва подавляет злые рыдания. Она чувствует беспомощность.       И Хельга понимает, как ей умирать не хочется. Честное слово, ни капельки.       Она кое-как приводит себя в норму, выходит на улицу и сидит на ступеньках дома почти полдня, раскачиваясь.       К вечеру того же дня она чувствует спокойствие и даже некую удовлетворённость.       На шестой день она идет в магазин и покупает белое платье и такие же балетки, в которых она, по словам консультанта, похожа на ангела. Хельга оставляет их на видном месте, прикрепляет листок: «Для похорон». Она почти не рыдает на этих словах. Прогресс.       На седьмой день долго Хельга сидит в парке и просто смотрит-смотрит-смотрит…

***

      На пятой неделе она почти готова возмутиться, что её обманули, и она ещё почему-то не сдохла.       Хельга увешивает комнату постерами с самыми лучшими видами Сан-Франциско, напевает какую-то песенку, сидя на крыльце, читает три книги одновременно, смотрит по телевизору соревнования по парашютизму, пишет письмо Ольге и заворачивает свой медальон в бумагу. Она чувствует, что её уже почти ничто не держит на земле.       Преодолевая боль, она идет в школу. Наверно, просто потому, чтобы показать, что она ещё живая. Потрепанная, но живая. Она ещё умеет дышать. Недолго, правда.       На уроках она не слушает, а запоминает каждое лицо, думает об их судьбах, а на переменах курит. На обеде, когда она выходит во двор, садится покурить, её руки дрожат.        — Курить, кажется, вредно, — слышит она знакомый голос и не может не улыбнуться.        — А я думала, когда ко мне наш личный психолог придет! — восклицает она, продолжая затягиваться, когда он садится рядом. — Если честно, я жуть как рада тебя видеть, репоголовый.        — Что-то случилось, Хельга? — аккуратно спрашивает Арнольд, будто боясь удара. (Впрочем, не удивительно)        — Да, — честно отвечает она.        — Не хочешь рассказать, что именно?        — Нет, — она увидела слегка обиженное выражение на его лице и пояснила, — извини, это не то, чем можно делиться.        — Ты изменилась, — Арнольд смотрит ей прямо в глаза, и она поражается его открытости. Она бы так не смогла.        — Знаю, — чуть засмущавшись, ответила Хельга. А затем, взяв себя в руки, выпалила: — Тебе так больше нравится?       Он неопределенно пожимает плечами, подмигивает и поднимается.       Хельга окликивает его:        — Эй, Арнольд! — он повернулся на зов. — Возьми, — она протягивает тяжелый, плотно упакованный сверток, — открой завтра, если вдруг что-нибудь случится со мной. А если нет, — она нервно сглатывает, подавляя не вовремя пришедшие слезы, — сожги.        — Мне не просто нравятся твои перемены. Я всегда знал, что в тебе это есть. И не раз видел, — он улыбается, и, не оборачиваясь, уходит к парням.       Хельга убеждает себя, что ей все равно.        (Вот только это не так.)

***

      Хельга умирает той же ночью. Через месяц и три дня.       Хельга успевает порадоваться, что Арнольд все-таки прочитает. И узнает.       А в следующую секунду сердце, которое хотело быть хоть кому-то нужным, останавливается.