Вечно зависимый

Зависимость. В человеке, попавшем под колёса её несущегося локомотива, говорит только она, заглушая своими воплями все мыслительные процессы. Поглощает, просто уничтожает своим присутствием всё, что вообще может его волновать. И каждый смелый, решивший бросить ей вызов, не способен думать ни о чём другом. Это приговор. Абсолютный, строгий, не терпящий рассмотрения. Она ломит, крушит, взрывает, уничтожает его. И даже покинувши поле битвы, казалось бы, побеждённой, одна зависимость сменяет себя другой. Я брёл по коридорам Хогвартса, просторы которого давно уже покинул дневной свет. Провожая стены унылым взглядом, во мне ещё щёлкало что-то, предупреждающее о не самом подходящем времени суток. И я искренне наплевал на это в душе. Филч, казалось, был сегодня слишком зол из-за сожжённой брови. Нам с Бродягой подумалось, что его гневные крики обоснованы не только нашим ужасным проступком, но ещё теперь и отсутствием симметрии на его лице. Старый кошатник давно стал нам родным, и мы, не задумываясь, выпустили ещё горсть верескового пороха, который, словно по нашему заказу, исправил маленькое недоразумение, сметая вторую бровь. За что, собственно, у нас и вычли по сотне баллов из общей копилки факультета, назначив три недели отработок. Я сел на одинокий подоконник, оперевшись плечом о заледеневшее стекло. Возможно, Виолетт Бломс сочла бы замёрзшую корку льда за истинное произведение искусства матушки природы. Для меня же это была всё ещё замёрзшая корка льда, которая сквозь рукав мантии пробирала своим колючим холодом. Привычным жестом, достав пачку сигарет, я поднёс продолговатый свёрток медлительного яда маглов к губам. Уже через минуту ощущение мучительного полёта захватило меня целиком. Заполняя лёгкие горящим дымом, я вытеснял прочую ересь из головы, которая ещё имела для меня хоть какое-то значение. Послышались торопливые шаги. Меня это не особенно тронуло, и я с возрастающим ожиданием сделал ещё затяжку. Рыжие волосы, два зелёных фонаря в моей тёмной жизни, чуть вздёрнутый нос, влезающий везде и всегда, и это её фирменное... - Поттер, - главная староста молнией появилась передо мной, взывая к моему вниманию. - Эванс, - в тон ей сказал я. Она окинула меня довольным взглядом, и я только сейчас заметил, что она будто ожидала меня здесь увидеть. Тем временем её выше упомянутый нос несколько раз нервно дёрнулся, и она покосилась на мою правую руку. - Поттер, что это? – строгим голосом спросила меня она. Я лишь усмехнулся в ответ, выдыхая очередную дозу чёртовой зависимости. Эванс же распахнула окно, чуть не сломав мне ногу тяжёлой рамой, и демонстративно начала махать руками, как бы выталкивая все те проблемы, что я выдохнул вместе с этим дымом. А затем выхватила у меня сигарету и с самым независимым видом выбросила её на улицу. Наконец, она похлопала руками, и, довольно улыбаясь, рухнула рядом со мной на подоконник, счастливо болтая в воздухе ногами. Я же всё ещё не отрывал от неё чуть ошарашенного взгляда. - Это плохая привычка, Джеймс, - очень серьёзно сказала она, всё ещё смотря куда-то вперёд. - По барабану, Эванс, не лезь, - грубо, слишком грубо, сказал я, доставая злосчастную пачку. Она же, проворно заломив мне одну руку, выхватила у меня и её, и, не отрывая от неё глаз, сожгла заклинанием. - Какого...? - Что у тебя случилось, Джеймс? – не обращая на меня ровно никакого внимания, продолжила она, - скука? - Не лезь, Эванс, - предупреждающе сказал я. - Не лучший способ показать отрешённость от этого мира, не находишь? От него сложно избавиться. Я знал это. Честно, я уже сам ненавидел себя за это. Просто за то что сам завязал себе узел на шее. Летом я оказался с Лунатиком на улицах магловского Лондона. И вбил себе в голову, что без этой привычки уже не буду чувствовать себя человеком. - Это ноющее чувство, когда нечем занять свой мозг, можно заглушить и по-другому, знаешь ли, - не отставая, молвила она, - можно попробовать хоть изредка открывать учебники. - Не всякий способен любить и лелеять каждую страницу любой попавшейся книги, Эванс, - чувствуя нарастающее раздражение, сказал я. - Или, например, начни собирать марки, - будто вовсе не слушая меня, всё продолжала она. - Марки? - А заодно запишись на магловедение, - улыбаясь, издевалась Лили. - Эванс! - наконец, взорвался я, - а как это касается тебя? Она посмотрела на меня, что-то выискивая на моём лице. - Никак. - Тогда...? - Брось курить, Поттер, - она спрыгнула с подоконника, повернувшись лицом ко мне. - Смысл? – я вопросительно вскинул бровь. - Спасёшь себя, а заодно... – она начала рыться в своей сумке, откуда посыпались перья и пергаменты, и, наконец выудив оттуда нечто очень мне знакомое, сказала, - и Карту Мародёров. Я захлопнулся. Нет, ну просто удивительно как шустро она успевает везде и всегда. Я был просто уверен в том, что незаметно стащить Лили пергамент не могла, во первых - я везде носил его с собой, во вторых - ввиду её прочных моральных принципов. Должно быть, он вывалился у меня из кармана, когда мы с Бродягой разносили коридор третьего этажа волшебным порохом. - Не боишься, что я просто напросто вырву её у тебя и сотру память? – спросил я. - Нет, ты этого не сделаешь, - с завидной уверенностью произнесла она, - обещаю, Поттер, бросаешь курить – получаешь назад своё творение. И она протянула мне руку, ожидая от меня чего-то. Нет, ну она не перестаёт меня удивлять. Время далеко за отбоем, она одна стоит передо мной, диктуя мне условия, при этом просто отметая факт того, что ЗОТИ я знаю не ниже отметки «Превосходно» и с лёгкостью могу припечатать её к стенке. И всё же что-то снова защёлкало внутри меня, и я сказал: - Ладно, ты убедительна, - и я зажал её ладонь в своей. - Чудно, - усмехнулась моя Эванс и стремглав помчалась продолжать свой обход, но всё же обернулась и добавила, - ты ведь не против, что она пока послужит мне в моих целях? – она несколько раз постучала пальцем по свёртку бумаги. Я криво улыбнулся уголком губ, как бы говоря, что от меня ровным счётом ничего не зависит. Она проронила задорный смешок, углубляясь в изучения нового оружия по выслеживанию нарушителей правил в своих руках. Я идиот. *** Третий день. Меня уже трясёт от одного воспоминания о нашем разговоре. Всё пролетает для меня в полусне. Я уже теряю координацию, сшибая всё на своём пути. Тоска во мне сменяется злостью. Руки привычно тянутся к внутреннему карману мантии в поисках спасительного замутнения, но, чёрт, там ничего нет. Мне кажется прошло по меньшей мере две недели. Меня уже шатает. Третий день. Я объявил себя конченным придурком, принимая вызов старосты гриффиндора. Наверное, всё это сказываются бладжеры, разговоры с Бродягой и излишняя тяга «общения» со слизеринцами совершенно магловским методом выяснения отношений. Иначе как можно объяснить моё собственное соглашение на визжащую ломку в теле? Хотя я прекрасно отдавал себе отчёт в причинах всего этого. И этой причиной карта была лишь отчасти, я мог достать её у Эванс как и когда угодно. Это скорее был вызов самому себе, немое пари с собой, некое «слабо», беззвучно звенящее внутри. Зависимость не смела больше править мной, вещало моё внутреннее я. А крик его всё стихал, меня уже буквально передёргивало. Третий день. Уроки я просиживал спокойно. Спокойно грызя ручку и дырявя взглядом затылок Эванс, которую я решил считать виновником всего ужасного в этом мире. Чтобы хоть как-то отвлечь себя от нарастающего желания наплевать на всё и сдаться, я стал записывать лекции и внимательно слушать всю ту пургу, которой обыкновенно преподаватели школы чародейства и волшебства выносили мозг юным волшебником. Люпин и Блек боязливо косились на меня, гадая над моментом, пробудившем во мне эту любознательность. На тренировках по Квиддичу я буквально таранил всех своей бодростью. Я бесконечно летал от загонщика к охотнику, от охотника к вратарю,а от вратаря к загонщику осыпая их всевозможными советами и наставлениями. И всё равно зависимость жгла меня изнутри. Она не позволяла мне заснуть, запуская свои острые, цепкие лапы в моё сознание. И, облачившись в мантию-невидимку, я отправился из комнаты. Привычка привела меня к скучающему окну. Я шумно вдыхал холодный воздух, надеясь почувствовать в нём хоть малейшие частицы оставшегося никотина. И снова меня прервал грохот чьих-то шагов, обладательницей которых стала Лили Эванс. Взглянув на меня, она облегчённо вздохнула и пробормотала в полувопросительном тоне: - Держишься? - Я бы на твоём месте не приближался к человеку, которого обрёк на вечные муки, Эванс, - кутаясь в школьную мантию, проговорил я, - тело меня не слушается, руки могут случайно оказаться на твоей шее. Она вскарабкалась на мой подоконник. - Ты знаешь, тебе осталось всего дня четыре. - Жить? - Терпеть, потом должно быть втрое легче. Я подавил в себе очередной порыв кинуться к сигаретам. - Откуда знаешь? - О, года три назад подобное происходило с моей сестрой. Она тогда приехала из летнего лагеря и каждое утро часов в шесть садилась на балконе в своё плетёное кресло с чашкой горячего чая и, смешно так сжимая губы трубочкой, выкуривала ментоловою сигарету, - Лили изобразила это самое нечто, - с этим можно легко справиться – перебить чем-нибудь. Петунья, например, стала пить сладкий кофе. - И что, чёрт возьми, может сбить меня? - Адреналин? Или... Я почувствовал новую волну неприятного накатывающего ощущения, ломающего организм. Эванс заметила моё недовольно скривившиеся лицо. - Адреналин? Предлагаешь спрыгнуть мне с астроно... Она не дала мне договорить, резко наклонившись ко мне. И я почувствовал её мягкий, быстрый поцелуй. Она так же резко отстранилась, устремляя на меня взгляд своих изумрудных глаз. И, чёрт, на ней не было ни грамма стеснения или смущения. Тогда же как я напряжённо замер. Я даже под Круцио, наверное, не смог бы объяснить что произошло. Я с трудом пытался заставить мозг работать, однако тот выдавал лишь один вердикт. Она рехнулась. Окончательно и бесповоротно. А Эванс тем временем, развернув Карту Мародёров, соскочила с окна и отправилась оправдывать сияющий значок старосты на своей мантии. Уже добравшись до спальни Гриффиндора, я всё же выудил основную мысль, витавшую там. Та доза адреналина, любезно предоставленная Лили Эванс, грубо вытеснила на сегодня тягу к горящему табаку. *** Пятый день. В ушах будто раздавался хруст костей, глаза затмевала серая пелена. Сны, все до единого, окутанные дымовой завесой и белыми тонкими зигзагами, пугали своей реалистичностью. Мне казалось, я сходил с ума. Пятый день. Адреналин, спрятанный в моих губах кратким поцелуем, выветрился за ночь. И я начал судорожно придумывать новые способы борьбы с собой. За обедом в большом зале я старался впихнуть в себя как можно больше пирога с почками, печёного хлеба, заливая в себя литры горячего супа. Слышал где-то, что в людях, борющихся с курением, просыпается зверский аппетит. Однако мой аппетит откровенно счёл всё это полной брехнёй и так и продолжил дремать где-то в районе желудка. Вечером я уже был более опасен, чем разъярённый соплохвост, затравленный гоблин или обиженный кентавр. Весь Гриффиндор опасливо обходил меня стороной, ожидая громкого взрыва. Я же терпеливо сидел на корточках у камина и играл седьмую партию в шахматы с Лунатиком, которого в этой жизни не страшило ничего. Ближе к полуночи в гостиной уже не осталось никого, и я один сидел на диване, вперив свой взгляд в огонь, трескающий поленья в камине. Что-то подобное сейчас происходило у меня внутри. Раздался скрип ветхой лестницы и шлёпанье чьих-то ног. Лили Эванс через несколько секунд уже скрашивала моё одиночество. -Два дня, - тихо сообщила она, заворожено глядя на пламя. Меня уже рвало на части. Нет, меня рвали на части остатки той зависимости, что ещё сражались во мне. Я намеревался покончить с этим. Меня в этом только убеждали пять тягучих мучительных дней. Я резко крутанул головой в её сторону, собираясь сказать ей всё, что заставило бы её почувствовать ту же злобу, что и я. Но, чёрт, она опять выбила меня. Этот поцелуй был дольше последнего. Слаще и приторнее, я бы сказал. Правда, как ни странно, более неожиданным, затмевающим и взрывающим все уголки уцелевшего сознания. Она снова заставила меня замереть, словно громом поражённого, а потом всматривалась в произведённый эффект в течение нескольких секунд, чтобы удостовериться, что о никотине я сегодня больше не вспомню. Затем она, всё так же шаркая ногами, скрылась на пролётах лестницы в спальню девочек, оставив меня, абсолютно ничего не понимающего, анализировать произошедшее мгновения назад. *** Седьмой день. Последний рывок, Мерлин, это последние 24 часа моих сотрясений. Я почти ничего не чувствовал. Ни скрежета в зубах, ни иллюзию прошибания током, ни даже обыкновенного порыва наставить палочку на любого попавшегося и несколько раз подряд выкрикнуть непростительное заклятие. Только непонятную скованность сердца и протяжный вой души. И я не мог сказать, что было хуже. Седьмой день. Эванс всё время украдкой бросала на меня взгляды, которые сквозили то ли поддержкой, то ли восхищением. А меня будто бы бросали на скалы, избивали до потери пульса, сжимали горло, не давая вздохнуть. Но рука не тянулась к карману, где место прежде занимала пачка коротающего время мучительного яда. И это начисто сбивало с толку. Я томился в ожидании истечения этого проклятого срока, надеясь, что чёртова зависимость, наконец, оставит меня. Я всё ходил. Весь день я буквально не мог позволить себе остановиться. Так что я даже просидел две пары по магловедению с Ремусом, который пол-урока, терпеливо держась, объяснял мне, зачем маглы глазеют в стеклянный монитор, лихорадочно стуча по клавишам пальцами и издавая различные подбадривающие фразы, адресованные какому-либо существу, которым они управляют, называют весь процесс, кажется, комперур... кампитур... компертурной игрой. Прогулялся на прорицания с Хвостом, где с завидной точностью узнал, что скоро в моей жизни у меня представится целый ряд смертей, на что я с уверенностью заявил, что если уж мне и довелось бы умереть таким молодым, красивым и полным сил, смерть не обошла бы меня стороной на протяжении этой недели. Все неизменно, как один, твердили мне будто я какой-то помятый, Макгонагал несколько раз отсылала меня в больничное крыло, но я на всё это лишь взирал острым взглядом, обрамлённым теперь тёмными мешками под глазами. Я уже давился этим временем. Ночью я отправился к тому самому подоконнику с чудной ледяной коркой на стекле. Там я решил ждать свою Эванс, которая, несомненно, меня найдёт с помощью своей новой привязанности. К карте она явно чувствовала платоническую симпатию, таскала её везде с собой, бывало, сидела часами, уткнувшись в неё носом. Я уже даже начинал сомневаться в том, что она мне её вернёт. Время уже заскочило за полночь, но меня всё ещё держало что-то. Я в чём-то отчаянно нуждался, хотел, желал, мечтал и ждал. Смутное знакомое дежавю. Кажется, также всё начиналось и с сигарет. Царапая ногтем на окне седьмую полосу, я услышал знакомый звук, отдавшийся звонким стуком в голове. Лили Эванс, сияющая как начищенный галлеон, предстала передо мной с немым вопросом. Дивная. Затем медленно, слишком медленно протянула мне карту. Я с трудом вытянул её из будто бы занемевших пальцев Эванс, и, вполне ожидая этого, прочитал на её губах лёгкий вздох грусти и тоски. Её губах... И снова это ощущение надобности вздоха, но не запаха сигарет, а... - Эванс, - окликнул я её, вынув из томной задумчивости, - Ты знаешь, что такое зависимость? И с этими словами я, спрыгнув с подоконника, притянул её к себе, убивая в себе какие-либо звуки трескающихся костей. На этот раз я выбил её, на этот раз она судорожно хватала ртом воздух и покрывалась пунцовой краской, стоило мне оторваться от неё. На этот раз я оставил её напряжённо замершей у этого чертового окна. Я вовсе не разрушил свою тягу, нет. Я лишь поменял курс. Теперь моя прежняя зависимость просто сменилась другой, которая отныне, в свою очередь, носила имя «Лили Эванс».