Потерянный Рай

Я сижу неподалёку от душевой кабинки и наблюдаю, как ты принимаешь душ. Наверное, это не очень прилично, ведь ты уже не та маленькая смешная девочка, с которой мы строили на головах друг друга замки из мыльной пены, помещаясь в одной ванной. Но ты и не против, а после душа по квартире ты ходишь, даже не оборачиваясь в полотенце, – кого тебе смущаться? – и я могу сосчитать эти пятна от красок, которые так и не отмылись. В спальне ты садишься на край кровати, а я стою напротив. За окном уже темно. Тёплый свет ласкает розовые воздушные шторы, играет бликами в причудливых композициях из бусин на них. Свет льётся из торшера на прикроватной тумбочке, и именно на неё направлен твой взгляд, когда ты говоришь вполголоса: «Спокойной ночи, бро-бро». – Спокойной ночи, Мейбл, – желаю я и тоже смотрю на фото в самодельной рамочке. На нём мы в наши последние совместные летние каникулы в Грэвити Фоллз. На нём ты обнимаешь Пухлю, эту глупую, но забавную свинку. К сожалению, родители не одобрили твоего домашнего любимца сразу, потому видеться с ним ты могла только летом, приезжая в Грэвити Фоллз. Грэвити Фоллз – это уникальное место, оно забирает и отдаёт… Да ничего оно не отдаёт: оно забирает всё, что так щедро раздавало, как только ты решаешь покинуть его, более того, оно забирает что-то сверх. Приезжая туда, ты уже должен быть готов к этим неоговоренным правилам: ты или остаёшься со всеми его неповторимыми дарами, или получаешь шанс уйти, но лишаясь чего-то своего. А мы... а мы не были готовы. Ты отрываешь взгляд от снимка, такого недавнего, но уже такого далёкого, выключаешь свет и ложишься в постель, поджимая ноги. Ты часто скидываешь ночью во сне одеяло, а потом сворачиваешься в позу эмбриона, замерзая. А я сижу в изголовье и так хочу согреть тебя, не одеялом – собой. Я хочу лежать рядом, обнимать, вдыхать запах твоих волос – аромат карамели от шампуня и масляных красок. Я хочу закрыть тебя, такую хорошую и беззащитную, от несправедливости, с которой другим приходится мириться в этом мире. Я хочу быть твоим защитником и тем, в чьи ладони льются твои слёзы, – я должен быть точно уверен, что это будут только слёзы радости. Я хочу нести на своих плечах ответственность за нас двоих в этом мире, чтобы не позволить ему больше рушить надежды и мечты. Но то, что я могу… оно… отличается. Мои полномочия я выбрал сам, и иногда я жалею об этом. Например, когда понимаю, что не могу засыпать рядом с тобой и просыпаться, не могу снова подвергать ревнивому остракизму твои амбиции, которые на часы погружали бы меня в твой звонкий неумолчный голос, не могу играть с тобой в мини-гольф, драться подушками, назидать со своим занудством. Я не могу больше ощутить твоего тепла, твоего мягкого тела, даже твоего запаха. Зато я знаю, что, когда ты засыпаешь, тебя уносит за края небес и ты оказываешься в затерянном Раю. Пусть я не знаю, что ты там видишь, но точно уверен, с чем ты никогда там не столкнёшься. Там не будет страха, там не будет серо-чёрной гулкой темноты. Пока я рядом, ночные демоны, проходящие сквозь стены, не посмеют даже коснуться тебя. До самого рассвета я буду сидеть тут, в изголовье, и мечтать о том, чтобы снова прикоснуться к тебе, как раньше, чтобы сказать тебе то, о чём я так долго думал. Я готов даже признаться тебе в том, какой я дурак, раз, для того чтобы додуматься до таких очевидных вещей, мне пришлось умереть. – А у вас, у людишек, всегда так, Сосновое Деревце. – Сдохни, Билл Сайфер, – шепчу я, стискивая кулаки на коленях. Вот только мы оба понимаем, как же по-мальчишески глупо звучит это бессильное пожелание. В том, что оно исполнится, столько же вероятности, сколько и в том, что я смогу снова обнять свою сестру. Он улыбается мне, и его мерзкое жёлтое лицо, похожее на пластиковую маску, раскалывает на две части этот оскал. Как же я его ненавижу. – Убирайся, – говорю ему, – найди себе уже занятие получше. – Лучше, чем наблюдать за твоими страданиями, глупое несломимое Сосновое Деревце? – Он сочится самодовольством и мелочным злорадством. Наверное, теперь ему не так скучно торчать между мирами – теперь он не один. Вот только мне плевать. Я его ненавижу. – Это скоро пройдёт, – кивает он с видом такого сочувствия, как терапевт пациенту с насморком, плачущемуся о скорой кончине. – У вас, у людишек, чувства измеряются временем. А здесь, – он разводит руками, – времени нет. Моя смерть стала залогом безопасности дневников, а моя неупокоенная душа – безопасности от Сайфера Мейбл. Теперь, когда я тысячи раз обыграл одну ситуацию, я понимаю, что, возможно, этот мой поступок был не самым умным. Билл же считает меня конченым дураком, раз я «пожертвовал всем ради тупого близнеца». Но, как я уже говорил, мне плевать на его мнение. А скоро, по его словам, мне станет плевать уже абсолютно на всё. Я не жду этого момента – я жду рассвета, когда проснёшься ты, Мейбл, когда улыбнёшься новому дню, вернувшись из далёкого мира снов. Я не знаю, что видится тебе там, но после сна ты никогда не плачешь. Раньше, ещё тогда, я помню, ты очень много плакала, а теперь уже нет. Я хочу думать, что это моя заслуга, что это я помогаю тебе очутиться в том месте, где ты счастлива, что я нашёл твой затерянный Рай. Наверное, это очень самонадеянно с моей стороны. Просто, когда я вижу по утрам твою задорную улыбку на свежем лице, я забываю хотя бы ненадолго о том, как же я облажался, лишив себя шанса создать наш Рай на земле.