Мне пофиг

      Мне пофиг.       И это нагая правда.       В его спертом от пара мозгу не бьётся ни одной мысли. Он мог бы развернуться и укатить в закат. С ней это можно. Она не остановит.       Девочка из его детства с конопушками на носу. Чьи глазюки всегда казались ему скорее мутными, чем серыми. И что корчила ему рожи, пока другие снимали трусики за кустами.       Он играл в песочнице, она ковырялась в грязи возле своего дома с засаленными волосами и в грязном цветастом платье. Иногда усаживала одноглазого перекошенного мишку на резиновые шины, кучей валявшихся во дворе, и кормила сорванной листвой.       Он носил футбольную куртку по школе и загибал черлидирш, затягиваясь косяком. Она выкрашивала волосы в черный цвет и нанизывала на абсолютное похуение весь оставшийся мир.       У него входило в привычку гонять на тачках и ловить кайф всякий раз как она лажала на уроке истории. Мыча у доски с фингалом под глазом. Этакая шваль его элитного общества. С потрескавшимися ядовито-зелёным лаком на ногтях и кольцом в брови.       Он никогда не встречал её на вечеринках, где захлёбывался пивом и блевал в чьи-то сиськи. Ей было ни до футбола, что был всем в его жизни; ни до романтических комедий и единорогов. Ни до него. Она сажала себе слух под хэви-метал, собирала пустые бутылки по дому и вряд ли когда-либо смотрела модные ток-шоу.       Канапатая херня с мелодичным именем Дженнифер.       Он спорил с парнями на двадцатку, что она лесбиянка и при удобном случае отлижет его жопастой Сьюзен, а после дрочил на неё в душе, так и не спустив в зад своей надувшейся за дверью девке.       Несколько раз, прибитая очередным неутом по истории и вынужденная переписывать тест, повернувшись к нему, с явным рвотным рефлексом в глоте просила карандаш. Он же, хлопнув по джинсам, по нагруднику, лез в поисках во внутренний карман футбольной куртки и с растянутым удовольствием вытягивал ей фак.       — Козлина, — говорила она, отворачиваясь.       Скорее всего, по её мнению, это было его именем при крещении. Срать. Он, стукнувшись кулаком с чуваком за соседней партой, прыснувшему со смеху, ещё долго следил как она выводила галочки на своём листе чёрным карандашом для глаз.       В его личной гавани она была заброшенным, обосраным чайками маяком. На свет которого он плыл каждый раз по дороге очередного блядства.       И зачем-то знал, что в её шампунь добавляют ароматизатор шоколада.       От этого запаха пробивал холодный пот и тряслись руки. Он расквашивал лицо её обдолбанного отца в кровавое месиво, узнав, что теперь этот запах пропитывал больничные подушки — дружки папаши хотели немного поразвлечься. Он не убил его только потому, что конопатая херня смогла разбить тем ублюдкам яйца прежде, чем слететь с лестницы.       С тех пор ему в привычку вошло раза два в неделю тормозить под тенью деревьев, выключать фары и следить за покосившемся крыльцом. Отмечать для себя — в её внешности было что-то схожее с потрёпанным креслом, в котором она с шипением из-за подбитого лица подкуривала сигарету перед сном. Кривиться от омерзения и уезжать.       Она буквально валила его навзничь своими вытянутыми на трибунах голыми ногами в здоровенной платформе. Когда он чуть ли не проглатывал язык, сменяясь на поле во время тренировки, врастая в зелёный газон у скамейки запасных. Пожирал взглядом её расслабленное, откинутое на локти, тело; солнцезащитные очки в пол-лица и ответный лениво скрученный средний палец.       Девочка из его детства с конопушками на носу.       Он не мог разобрать цвет её глаз в тусклой раздевалке. Под струями душа, пока её тело скользило по кафельным плитам, широкая платформа царапала ему спину.       Пока он дышал из последних сил, прислоняясь лбом к её лбу. И уже сбившийся со счёта раз:       — Ты нужна мне, сука.       Пока она так же переводила дух, положив ладошку ему на щёку.       — Мне пофиг. Ты же должен знать. Ты в этом профи.