джин, колокольчики и немного обиды

alex clare – relax my beloved (acoustic)

В десять часов, когда Сехун битый час редактирует дипломную работу (и втайне мечтает застрелиться), какой-то придурок начинает названивать на стационарный телефон. Сехун в квартире один, из освещения только монитор и лампа-прищепка, а телефон старый, пусть и трубка, и мелодия на нём дурацкая – jingle bells стилизованная. Десять вечера, за окном ветер завывает, в колонках тишина с редким шипением, а телефон звонит неожиданно. Сразу вспоминаются японские триллеры. Когда весёлый мотивчик начинает трезвонить в третий раз, Сехуну уже вовсе не страшно – ему уже больше любопытно, ну кто такой настырный и почему этот кто-то так хочет услышать, как Сехун с чувством матерится. Когда Сехун таки отвечает на звонок, то матерится не он, а Кёнсу, который обзывает Сехуна идиотом, кретином и так далее. И зовёт в гости – у меня есть выпивка, собирайся. Сехун бросает трубку на стол, с грустью смотрит на второй раздел своего диплома и с чистой совестью завершает работу компьютера. Ведь диплом никуда не убежит, а вот друг на днях уедет на три недели. Сехун насвистывает приевшееся jingle bells, jingle bells, jingle all the way и подбрасывает в руке ключи от машины, пока впихивает ноги в кеды. Кёнсу пинает (буквально) гостя мыть руки, кидает на голову полотенце и уходит в комнату. Когда Сехун с полотенцем на плече и закатанными рукавами толстовки приходит на звук какой-то из самых первых песни битлов, Кёнсу уже ставит на столик бокалы, тарелку с нарезанным дольками лаймом и пузатую бутылку. Кёнсу чёртов бармен и имеет скидку на настоящий замечательный джин. Сехун всё ещё не может решить, хороший это факт или не очень. После третьего стакана джин-тоника Сехун решает, что за руль не сядет – поцелуется с ближайшим столбом. Голова ватная, а телу приятно от порывов влажного ветра из распахнутого окна. После четвёртого стакана Сехун решает, что останется у друга – вот только Кёнсу с минуту ломается, а потом ворчит что-то и говорит, что постелет в гостиной. А ещё друг – чистоплюй и засранец, говорит «в квартире курить запрещено, вали на улицу», и Сехун, от души показав ему средний палец, топает в прихожую, промахивается дважды мимо левой кедины и таки выпадает из квартиры. Поход с третьего на первый отдаётся гулом в ушах, и Сехун прикидывает свою меру – три стакана чёртового тоника, четвёртый был лишним. На улице прохладно, ветер гоняет пыль по асфальту, а ещё небо тёмное, сука, и под ногами будто пропасть сплошная – не видно ни черта. Сехун пару раз спотыкается, пока идёт к фонарю в трёх метрах от подъезда, и параллельно нащупывает в кармане толстовки пачку сигарет. Ладно хоть не выложил её на тумбу. Сехун курит долго, жалеет, что отдал жвачку другу (точнее, Кёнсу её попросту забрал, изобразив глазки котика), и поглядывает на фильтр после каждой затяжки. Белый по краям, посередине темнеет и темнеет. В детстве, помнится, друзья хвалились тем, что умеют курить «как надо» – их фильтры были жутко тёмными. Ветер свирепствует, и, честно, Сехун не мастер в этом, но он чувствует приближение ливня. Затяжного, до утра так точно. Дым ползёт вверх медленно, распадаясь невидимым где-то под самым фонарём – Сехун закуривает вторую и наблюдает новые и новые витки дыма. Как будто больше заняться нечем. Так бы всю жизнь стоял и любовался дымом. Когда он закуривает третью, то голову начинают заполнять мысли – разные, абсурдные, неуместные и, как десертом, беспокойные. Последние раздражают больше всего. До такой же степени, как и то, что Лухан игнорирует его пятый день (почти шестой). Подумаешь, поругались – с кем не бывает. Да Сехун вон с Кёнсу постоянно собачится, так, по мелочи, но никаких долгих обид или мести никогда не было. А Лухан то ли устроен нежно, то ли Сехун и правда кретин и должен просить прощения. Просить прощения. Его тошнит от одной только мысли об этом – а ещё от переизбытка никотина. Сехун шаркает на каждой второй ступеньке, пока ползёт обратно на третий этаж, и даже пытается шаркать босыми пятками, когда идёт на кухню ради стакана холодной воды. Кёнсу сокрушается по поводу того, что ты вообще пить не умеешь, когда уже научишься, и ласково толкает на диван и простынь с рисунками кубов. Сехун желает спокойной ночи тишине и клещам в подушке и минут двадцать лежит на левом боку, закрыв глаза и вспоминая какие-то строчки из разных песен. Когда он переворачивается на спину, то с трудом косится на закрытую дверь в спальню и с тоской думает о тех временах, когда засыпал в соседней комнате. Шея затекает на пятом воспоминании – у них были каникулы, бутылка соджу и колода карт. Игры на раздевание, случайно пролитый мимо рта алкоголь и смешки в поцелуи. Сехун крепко зажмуривается, открывает глаза и видит на потолке муху. Следить за ней довольно-таки любопытно – она ползает, кружит, жужжит тихонько. Когда муха затихает где-то у закрытого окна, Сехуну снится старый город и зимний вечер с заевшей jingle bells на фоне будто из магнитофона, спрятанного в высоких сугробах. Сехун просыпается около девяти – точнее, он вынужден проснуться, потому что Кёнсу тянет его за ухо и раздражённо что-то говорит, то ли про дебильное утро, то ли про дебильных людей. Сехун заранее согласен с обоими вариантами, а ещё у него лицо потное и ухо болит. – Есть будешь, нахлебник? – интересуется Кёнсу по пути на кухню и лишь фыркает на энергичное кивание с дивана. На удивление, Сехун и правда чувствует себя голодным, а голова не тяжёлая. Кёнсу, всё-таки, хороший бармен. А вот повар из него не очень – когда Сехун выходит из ванной, вытирая руки и лицо на ходу, то чувствует запах выкипевшего кофе и невольно тихо смеётся. Сехун выбирает чай и бездумно пялится на чашку, мысленно приказывая чаю остывать быстрее. А потом он поднимает взгляд на Кёнсу и только сейчас додумывается спросить: – А ты чего так рано встал? Кёнсу хмуро глядит в ответ, вытягивает телефон из кармана полосатых шорт и передаёт его Сехуну. И кивает, когда Сехун спрашивает: «диалоги?». От кого: Лухан. У меня проблема. От кого: Лухан. У меня закончился кофе. От кого: Лухан. И сахар, похоже, тоже. Кому: Лухан. Блять, и ради этого ты будишь меня в девять утра? Магазин от твоего дома в двух шагах. От кого: Лухан. Если ты не помнишь – у меня нога сломана. А хрень, с которой можно ходить, я в окно выкинул. От кого: Лухан. Ой, кстати, спроси у Сехуна – я не попал ему в спину? От кого: Лухан. Я знаю, что он у тебя. Спроси, плиз. Мне всё-таки стыдно. От кого: Лухан. А ещё попроси его позвонить мне. Пожалуйста. От кого: Лухан. Просто я сам не смогу. От кого: Лухан. Пожалуйста-пожалуйста, пусть он позвонит. Не можем же мы оба быть идиотами. От кого: Лухан. А ещё лучше будет, если он купит мне кофе. От кого: Лухан. Кёнсу, ты же покормил его? От кого: Лухан. Как же меня бесит твоя тупая привычка игнорить меня, ты бы знал. Последнее сообщение – десять минут назад. Сехун прикидывает, что сейчас Лухан, скорее всего, пытается уснуть и заодно пыхтит всякие недовольства в подушку. А ещё вспоминает, что магазин работает с восьми и ассортимент кофе там не очень. – Позвонишь ему? – спрашивает Кёнсу, принимая телефон обратно. Сехун пожимает плечами, с удивлением выслушивает мнение о том, что ты такой же придурок, как и он, и озорно улыбается, когда Кёнсу пытается в очередной раз больно ущипнуть его за ухо. Хватит, ухо и без того натерпелось. В девять сорок две Сехун прируливает к магазинчику и пустующей стоянке около него, и ещё с полминуты разглядывает своё лицо в зеркале заднего вида. Намечающиеся синяки под глазами от недостатка сна, а в остальном придраться не к чему, всё в порядке. Знаете, у некоторых комплексы и подобные вредные штуки. К слову, о вредных штуках. Сехун на всякий случай строчит в телефоне список, вписывая вторым пунктом сигареты, и жмёт кнопочку на брелке сигнализации. Чёртовом парном брелке с дурацкими дельфинами. (Сехун до конца своих дней будет думать, что два прижимающихся друг к другу дельфина – немного пошловато). Сехун в кофе не разбирается – ну, кроме того, что зерновой штука вкусная, а потому серьёзно вчитывается во всякое арабика, обжарка, итальянский и ни в какую не может вспомнить, какую банку видел у Лухана. Стеклянная – но стеклянных тут целая полка. В итоге Сехун консультируется у продавца и пробивает на кассе одну из самых дорогих арабик, два кило сахара, мятную жвачку и коробку печенья с вишнёвым джемом. Едва не забывает про сигареты – и с каменным выражением лица показывает паспорт. Когда Сехун подходит к подъезду, то краем глаза видит какие-то цветы в вазонах около двух скамеек и гогочет, на секунду представив вручение букета каких-нибудь роз Лухану. Скорее всего, эти самые розы с помощью тяжёлой руки обиженного подарили бы щеке Сехуна недолгое покраснение от удара. Как минимум. С выдумкой у Лухана всё в порядке. Сехун напрягает память и звонит в третью квартиру. Кажется, там живёт сердобольная девушка, которая пустит в подъезд даже кошку или собаку – при том условии, если животные начнут говорить на человеческом языке. Упрашивать особо и не приходится – хотя Сехун старается и тоненько выводит сказочку о том, что ой, такая беда, пошла в магазин и ключи забыла, пустите, пожалуйста. Когда он уже поднимается по лестничным пролётам на пятый, то вовсю пытается не рассмеяться. Сехун тормозит у нужной квартиры и прислушивается. За дверью тихо, ни звука, вот вообще. Значит, Лухан и правда улёгся в кровать. Сехун раздумывает с минуту, отходит к окну на площадке, шурша пакетом, и достаёт телефон из кармана. Лухан не отвечает гудков шесть, а потом гудки прерываются тихим шипением и ещё более тихим «алло». Голос сонный, и Сехун в секунду представляет высунутую из-под одеяла растрёпанную блондинистую голову. Он снова совершает усилие над собой, сдерживая смех, бесстрастно врёт, что его нет в городе, и добавляет: – Хён, помирать тебе без кофе ещё дня три. Лухан в ответ молчит и пялится в окно. Там, за шторами и стеклом, просыпается мир, солнце пытается выглядывать из-за туч, а ещё где-то далеко и хрен вообще знает где Сехун наверняка сидит за рулём и ругает себя за то, что вчера согласился на пьянку. Или всё совсем не так. – Переживу, – в итоге бурчит Лухан и подумывает сбросить звонок. – У меня к тебе просьба. – Какая? – Встань с кровати и подойди к входной двери. – Нахрена? Лухан с недоумением пялится на телефон и вызов завершён, а потом едва слышно бросает в адрес Сехуна угрозы и в первую очередь выпутывает из одеяла загипсованную ногу. Легко сказать – подойди к двери. Лухан который раз за последнюю неделю обнимает стенки и косяки и проклинает человеческую природу за хрупкость костей. Лухан заглядывает в глазок – на площадке пусто, даже немного пугающе пусто. Есть один триллер, после просмотра которого Лухан боялся в глазок смотреть неделю минимум. Вот и сейчас так и кажется, что обожженный человек покажется перед дверью. Лухан тут же отшатывается назад и хватается за куртку на вешалке, чтобы удержать равновесие. Куртка Сехуна – чёрная, с ремешками на запястьях и ниже талии, с косой молнией и пахнет кожей. И Сехун, будто чувствует, снова звонит – вот только беда в том, что телефон остался на кровати. Лухан успевает мысленно сжечь планету и пожарить Сехуна до золотистой корочки на огромной сковородке, пока ковыляет до вибрирующего и сползающего всё ближе к падению на пол телефону. Естественно, он раздражённо гаркает: – Что? – Открой дверь. – Нахрена? – Открой. Открой-открой, что за приказы без причины, ворчит Лухан телефону и завершённому вызову, но послушно ползёт, обнимая стены, обратно и поворачивает ключ два раза. И цепляется пальцами за косяк, распахивая дверь. Сехун улыбается на манер идиота и думает, что с букетом роз его появление было бы в сотню раз эффектней. Более того, по Лухану заметно, что он уже оттаял, а значит, цветами по лицу Сехун бы получил навряд ли. – И чего тебе, обманщик? – собрав в кучу последние капли раздражения, спрашивает Лухан и пытается стоять, пусть и на одной ноге, но устойчиво. Выглядеть жалко он всегда успеет, сейчас же хочется выглядеть… как всегда. Привычно наглым, смешливым и далее по списку. – У меня есть кофе, сахар и сладенькое. Пустишь в дом? – Нет, у меня тут запрет на курильщиков. Лухан улыбается, ехидно немного, и идёт снова обниматься со стеной, позволяя Сехуну самому зайти в квартиру и захлопнуть дверь. Сехун пристаёт с объятиями ещё на стадии поиска турки по шкафчикам, а Лухан затыкает его на пятом повторе слова «прости». Сехун от всей души, честно и искренне просит прощения, такое с ним бывает крайне редко, исторический момент. Но Лухану так тошно от того, что гордость его мальчика ползёт вниз, что уж лучше ему заткнуться и искуплять свою вину не словами, а чем-нибудь другим. Поцелуями – в самый раз. Ведь кофе никуда не убежит, а вот момент – штука строптивая.