гольфы

Ифань ненавидит гольфы. Всеми фибрами своей души терпеть не может эти гребанные носки, почти доходящие до колен, которые постоянно сползают с ног нападающего их школьной команды по футболу. С гладких, мать его, ног. Это же пиздец. Минсок вообще сам по себе какой-то пиздец. Ифань понял это, когда на тренировках тот начал завязывать отросшую челку в пучок детской резинкой. Розовенькой такой, с бусинкой-клубничкой; такие резинки продаются для девочек лет трёх отроду, а не для парня-одиннадцатиклассника, занимающегося настоящим мужским спортом. Вот никак не для него. Ифаню хочется намотать эту челку на свои пальцы, когда после, в раздевалке, Минсок стягивает резинку, треплет волосы и с лёгкой улыбкой выдыхает, прикрыв глаза, — рыжие прядки скрывают их почти полностью. Вот просто намотать эту самую челку и резко дернуть вверх, чтобы вместо облегчённого выдоха болезненный вскрик, а вместо улыбки — слезы в глазах и следы-полумесяцы от цепких пальцев на руке Ифаня. Нужно много выдержки, чтобы сдержаться и не сделать этого. А Ифань чувствует — механизм самообладания начинает тихонько скрипеть и грозится сломаться и разлететься к чертям, а вместе с ним и место капитана команды, если Ифань сделает то, что хочет сделать с самого прихода Минсока — прямо на поле. А сделать Ифань хочет многое. Взять хотя бы пальцы Минсока. Эти дурацкие с всегда аккуратным маникюром пальцы, которые тот облизывает от сахарной пудры после перекуса всякими булочками и пончиками. Втягивает в себя, обсасывает каждый испачкавшийся своими влажными, какими-то слишком женственными губами, после легко чмокая в подушечку. Сжать. Вывернуть. Сломать. Сделать так, чтобы эти пальцы скребли кирпичную стенку до расслоившихся ногтей, до стесанной кожи. До криков с нежных губ. Ифань уверен — губы у этого парня мягкие. С ними тоже можно что-нибудь сделать. Даже нужно — они стоят на первых рядах ненавистных Ифаню вещей. Всегда влажные и излизанные — ещё ни разу не было такого, чтобы Минсок облизал свои губы меньше семнадцати раз. Обычно от двадцати трёх раз. И больше тридцати, когда Минсок сосредоточен на поле. Ифань знает и от этого ненавидит их ещё больше. Будет лучше, если с нижней губы кожица от сильного удара раскроется и тут же заполнится багровым. А может, это и хуже — Минсок на автомате будет касаться ранки языком. И тогда Ифань запомнит ещё одно число. От безысходности ситуации хочется выть. Но больше всего выть хочется от гольф — белых, с двумя вишневыми полосками почти у кромки. На гладких ногах Минсока. Эти две тканевые тряпки постоянно сползают с его ног — только он остановится подтянуть один, как через несколько минут опять приходится наклоняться, чтобы поправить уже другой. Радует только одно — на матче хоть щитки будут придерживать. "Волос на ногах нет, вот и гольфам не за что зацепиться", — про себя шутит Ифань, стараясь придать голосу некой брезгливости, что ли. Вот только уставший Минсок после тренировки садится на траву, чтобы в очередной раз поправить гольфы, поочередно задирая ноги, и, кажется, механизм самообладания все-таки слетел с петель. Это неправильно и до кома в горле совестно. В голове тушуются между собой словечки, из которых сам Ифань может различить только слабое "нельзя" и безвыходное "поздно". Вообще забавно, что совесть просыпается именно тогда, когда ты уже втрахиваешь нападающего своей команды в шкафчики в раздевалке. Оба жутко уставшие и до соскользающих ладоней с чужих бедер потные, но Минсок оставшимися силами цепляется ногами за талию Ифаня и жмется близко, утыкаясь носом в мокрую шею. Оставшуюся одежду очень хочется снять, а поза совсем неудобная — Ифань трахает резко и грубо, из-за чего Минсока с каждым толчком протаскивает по шкафчикам до противного грохота металлических дверок. Но это как-то переходит на второй план, когда Минсок хмурится и красиво стонет, запрокидывая голову назад, и, кажется, ударяется об эти треклятые шкафчики. Ифань давит языком на кадык и кусает куда-то в основание шеи — кожа солёная, но брезгливо сплевывать почему-то совсем не хочется. Это добивает, крошит изнутри, когда Минсок сам утыкается губами в чужие, пытается проникнуть языком и стонет, когда язык прикусывают. Ифань ощущает напряженное дрожащее тело, а после — влажное теплое пятно у себя на футболке. Минсок обмякает и только воздух глотает жадно, когда Ифань делает последние толчки. "Ненавижу." Ифань опускает размякшего Минсока на скрипучую лавку — тот из последних сил удерживается руками, чтобы не скатиться голой задницей на грязный пол. Затраханный и уставший. Ноги совсем не слушаются и отказываются сдвигаться вместе, а чёртовы гольфы опять спустились — Минсок смотрит на них, но не принимается привычно подтягивать эти тряпки, а только обречено вздыхает. Какого черта я сделал, думает Ифань, стягивая с себя испачканную минсоковой спермой футболку. За каким хером я сейчас делаю, думает Ифань, опускаясь рядом с Минсоком на колени. Пальцы поддевают гольфы, касаясь гладкой кожи — ткань распрямляется и скользит вверх, к коленям. Глаза избегают наготы и стекающей по бедрам спермы. Ифань натягивает второй и неосознанно чмокает в коленку — Минсок смотрит как-то благодарно, что ли, а Ифань от этого бесится и взгляд отводит. Как он может смотреть с благодарностью на того, что полчаса назад зажал его у шкафчиков и оттрахал до несводящихся ног. Ифань очередной раз убеждается, что Минсок — это ходячий пиздец. И лучше бы он не появлялся в этой команде. В нем слишком много того, что Ифань ненавидит. Слишком много. Надо бы извиниться или выдавить из себя хоть слово, но за последние полчаса не было слышно ничего, кроме стонов и тяжёлого дыхания. И Ифань не находит ничего лучше, чем так же молча уйти из раздевалки. А завтра он наверняка так же будет ненавидеть Минсока. Определенно, думает Ифань. Только теперь уже сильнее. Потому что в первых рядах ненавистных вещей появилась ещё одна. Минсоковы красивые стоны.