Дьяволенок для Капитана

      Давно немытая палуба пахнет солью и тухлой рыбой. Теплые волны тихо плещутся за бортом мелкого суденышка, и оно раскачивается в такт дыханию большого сонного океана. Лампы, прикованные к деревянным бортам, чадят, и воздух наполняется едким дымом. В неровном освещении бликующих масленок все происходящее кажется нереальным и жутким. Сквозь скрип древесины и плеск воды слышен приглушенный плач. Высокий моряк, одетый в затертый кожаный жакет на голое тело и криво нахлабученную на голову треуголку, мерно расхаживает взад-вперед вдоль палубы. Прямо на грязном полу наспех связанные между собой корабельной веревкой сидят совсем еще юные девушки. В их глазах застыл страх, а щеки мокры от слез. Они тесно прижались друг к другу, пытаясь укрыться от пронзительного взгляда, наблюдающего за ними свысока. И только одна из них стоит чуть в стороне в гордом одиночестве; тонкие запястья крепко связаны; пышное платье изорвалось и покрылось грязью; темные кудри сбились в колтун и подозрительно съехали на бок… - Ну и как это понимать, мать вашу? – Низкий, громкий голос разрезает напряженную тишину, и дрожащие от страха девицы взвизгивают, испуганные окриком. Пара молодых крепких парней стоит, понурив лохматые головы, и не смеют поднять взгляда. - Сэр, Капитан, простите, но она… он… да вы только гляньте! И более бойкий матрос толкает связанную пленницу вперед, поближе к свету. Капитан смотрит на высокую тоненькую девочку, на нежную молочно-белую кожу, пухлые розовые губы и съехавший парик черных, как смоль, кудряшек… - Черти что! Дьявол! – Парик, сдернутый одним ловким движением, летит на пол, и в ночном мраке вспыхивают серебром длинные белокурые пряди. На какое-то мгновение все замолкают, пораженные зрелищем. Капитан глядит на сдернутый парик, на развивающиеся светлые волосы, на выступающие острые ключицы, тонкую шею и… нервно дергающийся кадык. - В трюм его! Платье – за борт! Баб – в каюту! Выполнять! - Да, сэр! И провинившиеся, испуганные моряки срываются с места, спеша исполнить приказ. Холодный утренний воздух окрашивается нежными оттенками предрассветной пастели, и в этом мареве темный одинокий силуэт кажется еще более угрюмым. Пак Чанёль, он же Сэр Капитан, курит дешевую самокрутку из плохой желтоватой бумаги и второсортного табака и нервно сплевывает за борт мелкое крошево остро пахнущей травы. Сделав последнюю затяжку и отправив окурок щелчком прямо в объятия морской пучины, Пак бросает на горизонт еще один долгий задумчивый взгляд и, тяжело вздохнув, уходит. Трюм встречает капитана неприветливым полумраком и затхлым запахом плесени. - Ну и что мне с тобой делать? За железными прутьями решетки раздается шебуршание, переходящее в тихий мат, и из непроглядной тьмы выступает высокая фигура. - Отпустить? – Тут же раздается в ответ немного сиплый голос. - Ишь, какой умный! Отпустить его! Больше ничего не хочешь? - Жрать охота, – и подтверждая слова своего хозяина, желудок несчастного пленника издает громкое жалобное урчание. - Ты нахера в бабу вырядился, придурок? – Молодой парень за решеткой морщится от такого обращения. Ему хочется сказать этому напыщенному индюку, возомнившему себя великим мореплавателем, все, что он думает о таких жалких созданиях, но благоразумно молчит. Он, О Сехун, может, и вырядился в бабу, как полный придурок, но он далеко не так глуп. И прекрасно понимает, что сейчас беззащитен, за крепкими железными прутьями, уставший, голодный и с застрявшей в волосах соломой. Он ничего не может противопоставить здоровенному капитану, явно не страдающему нехваткой физической силы. - Молчишь. Ну-ну. Молчи. За борт тебя, что ль выбросить. Слышишь? Пущу акулам на корм! - Да и пожалуйста! - Больно храбрый я посмотрю! Чего ж тогда девкой-то обрядился? - Да чего ты пристал к этому наряду? Надо было, вот и обрядился. Сехун хмурит брови в недовольной гримасе. На самом деле, сейчас ему жутко стыдно за этот маскарад, точнее за то, что он попался в таком виде. Но не признаваться же наглому капитану, что он лишь мелкий воришка, пытающийся скрыться от правосудия в женском борделе! - Дьявол с тобой! Сиди пока. Потом придумаем куда тебя. - А пожрать? – Желудок вновь издает громкое урчание. - Ты совсем обнаглел что ли? – Чанёль бросает на пленника злобный взгляд, которым обычно пугает салаг. Но паршивец и не думает пугаться. - Нечего жрать. – Сдается капитан, неохотно признавая печальную истину. - Э, как все прискорбно-то! Воды хоть дай. А вообще, холодина у вас тут. Пак протягивает многострадальному узнику миску с водой и смотрит на посиневшие трясущиеся пальцы, едва удерживающие пиалу с холодной жидкостью. От пышного женского наряда ничего не осталось, и теперь на тощем парне болтается несвежая сероватая рубаха и туго затянутые подранные кожаные брюки, которые явно велики. Чанёль отпирает тяжелый проржавевший замок и тихо ненавидит себя за эту слабость. Бравый капитан успокаивает себя мыслью, что заболей еще этот придурок и заразит всю команду. А на борту дамы. Они, как известно, создания хрупкие. Подхватят, перемрут, и кого тогда продавать? Нет товара - нет денег. А жрать охота всем. - Э, слушай, я пошутил, не надо меня за борт! Я..э… я могу палубу мыть… или… или не знаю… я не силен в мореплавании, но я быстро учусь, я… - Захлопнись! – Сехун послушно замолкает и понуро шагает за угрюмым капитаном, тащащим его за собой, не пойми куда. При виде тесной, заваленной всякой всячиной каютки О заметно расслабляется. Ну, по крайней мере его, явно будут не топить. Пак поит малолетнего прохвоста семидесятиградусным ромом и старается не смеяться, глядя как неуклюжий мальчишка давится обжигающим горло напитком, кашляет, вытирая ладонью выступившие на глазах слезы и тяжело дышит. Кровь приливает к бледному лицу, щеки алеют, а взгляд теряет ясность. О Сехун спит, вытянувшись на мягкой постели и укрывшись с головой одеялом. Сквозь маленькое круглое окошко под самым потолком просачивается яркий солнечный свет. Мириады пылинок танцуют свой замысловатый танец в косых лучах. Чанёль наблюдает за этим действом и старается не думать о красивом юноше в его постели и причинах, по которым он сейчас мирно спит, а не кормит акул на дне океана. *** - Сэр, сэр, Капитан, сэр! Сбежал! Он сбежал! Пленник, он… - Заткнись, Ди. Не ори так. Разбудишь. Во-первых, никуда он не сбежал. А во вторых, ты идиот? Вот скажи мне, предположим, ты прав, и он дал деру из камеры. И дальше? Вокруг одна вода, куда он сбежит-то? К Посейдону в гости? На сидящего в абсолютно расслабленной позе капитана таращится сбитый с толку перепуганный матрос. Его всклокоченные волосы забавно топорщатся, взгляд застыл на постели, в которой мерно вздымается и опускается клубок из одеял. - Ну, может, он того… - С собой покончил? Пф, не смеши меня. Ты его видел? Этот малец всех нас переживет. Такие, не умирают просто так... Иди… не знаю… сделай что-нибудь! Брысь! Все еще пораженный и недоумевающий парень выходит, пригибаясь, чтобы не задеть макушкой низкую притолоку. - Что значит, такие как я не умирают? – Наружу показывается белобрысая голова Сехуна. На лице отпечатался след от подушки, а все еще расфокусированный взгляд потеряно блуждает по тесному пространству капитанской каюты. - Все умирают. Так что советую не провоцировать меня. - Ты всегда такой злобный или только по утрам? - Всегда по утрам. - Ха-ха - Это была не шутка. Давай, прочь из моей постели! – Расслабленный юноша нехотя выбирается из теплого кокона. По логике ему сейчас надо переживать за свою судьбу. Мучиться неизвестностью. Трястись от страха. Вздрагивать от голоса жесткого капитана. Но все, что чувствует О, - это спокойствие и желание пожрать. Грозный капитан возвышается скалой над Сехуном, хотя тот и сам далеко не низок. От Чанёля пахнет дымом и морем. Странное сочетание. И Сехун вдыхает едкий запах, исходящий от загорелой кожи, едва не утыкаясь носом капитану куда-то в шею. - Ты покормишь меня когда-нибудь или решил голодом сморить? – Сехун разрушает немного напряженную тишину и отступает на шаг назад, хотя, по сути, отступать особо некуда - помещение слишком мало для двоих. Если на чистоту, то оно и для одного маловато. - Я лучше тебя самого скормлю акулам. – Огрызается Ёль, раздосадованный отсутствием еды и тем, что надоедливый юнец все время напоминает ему об этом. Ну не было у них времени по торгашам бегать. Они пираты как-никак. Они женщин похитили. Они злые и расчетливые. Они продадут своих рабынь и заработают кучу золота. Они - гроза морей и портов. Высокопарные размышления капитана прерываются урчанием собственного желудка, и Пак морщится, осознавая промах. До ближайшего порта день пути, вернуться назад они не могут, а на корабле нет ни крошки. Хорошо хоть вода в запасе имеется. - Было. Не интересно. - Что? - Говорю, это я уже слышал. Повторяешься. - Ты тоже. Прекрати клянчить еду. - Но я голоден! - А мне-то что с того? - Ну и черт с тобой! Ни слова больше не скажу. – Бурчит, задетый таким равнодушием к собственной персоне Сехун, и забирается обратно в кровать, удобно устраиваясь среди одеял. - Вот и славненько. Капитан поправляет огненно-красные пряди и нахлобучивает высокую треугольную шляпу. Позади раздается подозрительный звук, но Чанёль не оборачивается, делая вид, что смешок ему просто послышался и выходит из каюты, сгибаясь почти пополам из-за низкого проема. Сехун обреченно вздыхает, слыша, как запирается дверь каюты. Плененные женщины больше не плачут. Они устали и выглядят смирившимися. Пышные высокие прически растрепались, подолы платьев пообрывались, тонкая светлая ткань испачкалась. Четыре совсем юные девушки все еще сидят, тесно прижавшись друг к другу. - Развяжите их, что ли… - Да, сэр! – Один из матросов бросается распутывать тугие веревки. - Грязные свиньи, как вы посмели? Отпустите нас, немедленно! – Одна из дам вдруг начинает громко кричать и дергаться в ослабивших свой захват путах. - Не верещи. Не поможет. - Куда вы нас? – Подает голос другая, на вид самая молодая. Некогда затейливая прическа рассыпалась и длинные белые волосы сбились в колтун. Хрупкие плечи в измятом кружеве платья немного подрагивают от холода. Явно все еще испуганная девушка смотрит на капитана широко раскрытыми синими глазами, полными ужаса, но ее голос не дрожит. - На рынок. Пойдете как рабыни. - Понятно. – Девушка кивает и смиренно опускает белокурую головку. Матрос все еще возится с тугими узлами веревок. Чанёль смотрит на хрупкие женские запястья, покрытые синяками, на перепуганные лица со следами слез и пытается вспомнить, почему он решил стать пиратом. Солнце медленно опускается за горизонт, и океан окрашивается во все оттенки багряного и золотистого. Сумерки сгущаются, дневное тепло постепенно уступает вечерней прохладе, и вдали начинают виднеться первые огни. - Порт, Капитан. - Спасибо, я вижу. Держать курс. В порт не входить. Встанем в полмили от берега подстраховки ради. Ди, возьмешь Кима, и смотаетесь за провизией. Много не берите. И без шума, понял, а не так, как в прошлый раз! Давай, рули! - Ага. - Что? - Говорю, есть, сэр! В каюте стоит кромешная темнота. Бравый капитан чертыхается, пытаясь на ощупь зажечь чадящую лампаду. Наконец огонек разгорается, и в неровном свете вырисовывается четкий силуэт. - Ты что, так и сидел в темноте все это время? Сехун окидывает своего тюремщика злобным взглядом и упорно молчит. - Что решил-таки молчать? Ну как знаешь. Мне же лучше. Отпихнув в сторону нагло развалившегося на чужой постели парня, Пак с удовольствием вытягивается на узкой койке, выгибаясь в спине до хруста позвонков. - Как там дела с пожрать, а? - Кто это у нас тут заговорил? Опять за старое? Да не кипишуй ты, будет через пару часов. Не бойся, не помрешь голодной смертью. Сехун печально вздыхает под аккомпанемент бурчащего живота, осознавая, что придется ждать еще. Внутренности стягивает в неприятный узел, а в голове проносятся аппетитные образы только еще больше досаждающие и увеличивающие голод. - Слушай, это вы что и женщин тоже голодом морите? – Вдруг осознает О. - Да не морим мы никого голодом! Будет вам еда! Троглодиты! - Значит морите! Как же вы их продавать-то будите полумертвых от голода? - Да покормим мы их… - Они ж на ногах стоять не смогут! - Да будет… - И кожа обвиснет… - Да уже… - А коли вообще помрут не дай бог… - Хватит! Заткнешься ты или нет? Будет тебе еда! И им будет! Только углохни. Вот же дьявол! Злой и голодный Чанёль мечется по маленькой каюте, как тигр в клетке. Два шага в одну сторону, крутой разворот, два шага в другую. Сехун наблюдает за этими метаниями и благоразумно молчит, понимая, что перестарался, и в запале нервный капитан и в самом деле может бросить его в морскую пучину, и вместо обеда он сам пойдет кому-то на десерт! - А… - Нет. Ни звука. Достал! И какого черта я вообще тебя тут держу? Трюм, как ни как, на корабле есть… Пак глядит на взлохмаченного мальчишку, что сидит по-турецки в углу его кровати. Длинные пряди падают на лицо, доходя до самых скул. Слишком большая рубаха перекосилась, обнажая острое плечо и плавный изгиб ключиц. Рукава подкатаны, и взгляд скользит по слишком тонким запястьям, узким ладоням, длинным, каким-то девчачьим пальцам. Сквозь белую, полупрозрачную кожу просвечиваются голубоватые венки. Во всем виде есть что-то трогательное и беззащитное. - Там холодно, – капризно сообщает горе-пленник, и очарование момента рушится. Чанёль встряхивает головой, отгоняя наваждение. Этот парень настоящая заноза в заднице! Зачем он и в самом деле притащил его сюда? Зачем на корабле оставил? Морскому дьяволу на подношение гаденыша, да дело с концом! Пак снова тяжело вздыхает, признаваясь себе самому, что выбрасывать за борт такую красоту это как минимум кощунственно. Растерянный взгляд вновь скользит по хрупкой фигуре, и Чанёль отворачивается от греха подальше, чувствуя, как член начинает наливаться тяжестью, а низ живота сводит сладкой судорогой. - И все-таки, почему пиратство? - Что, прости? - Почему ты стал пиратом… как-то… не похож ты… на… не знаю… на пирата… - немного успокоившийся капитан снова начинает тихо звереть, не зная посмеяться над таким вопросом или просто врезать наглецу по смазливой мордашке. И почему он спросил это? Чанёль и сам задававшийся тем же вопросом еще пару часов назад упорно молчит и продолжает размеренно шагать. Два шага вперед, поворот, два шага назад. *** - Ёль, куда мы его денем? Кто его купит? Может, просто выбросим в ближайшем порту, да и черт с ним? Взять с него все равно нечего! Ты глянь на него: тощий как жердь, этого и в рабы то никто не купит. Заморыш! А того гляди еще натворит чего. За кой ты его в свою каюту приволок? Чай не принц, какой. Посидел бы в трюме, не помер бы. Капитан слушает разглагольствования верного штурмана и, молча, курит, покручивая в пальцах маленький компас в тяжелой металлической оправе. Стрелка, как и полагается, указывает на север. ─ Пускай. ─ Что пускай? Ты меня вообще слушаешь? ─ Да. И я сказал ─ пускай! ─ Крышка компаса захлопывается с громким щелчком, недокуренная самокрутка летит за борт, и явно недовольный капитан уходит с кормы, оставляя ничего не понимающего друга в одиночестве. Разгневанный больше всего на самого себя Пак нервно перебирает принесенные запасы, сортируя все добытое парнями и рассчитывая, насколько этого хватит, и заодно выплескивая негатив по средствам выполнения трудоемкой работы. В тесной каморке, заваленной сразу и продуктами, и оружием, и парусной тканью, канатами, ветошью и мелкой утварью, довольно душно, а куча наставленных друг на друга коробок так и норовят свалиться незадачливому капитану на голову. Чанёль матерится сквозь зубы, задевая в очередной раз плечом висящий на стене арбалет и обдирая кожу, и пытается понять, на черта на пиратском судне столько барахла! Сквозь тонкие деревянные перегородки слышно как совсем рядом в запертой каюте тихо переговариваются плененные женщины. И то, что причиной их досады становятся испорченные наряды, даже веселит юного капитана. Бабы, что с них взять! Похитили, увезли, а они расстроились, что платья испортились! Злость по чуть-чуть отпускает импульсивного Ёля, и он готов даже посмеяться над происходящим, когда пальцы натыкаются на тонкое кружево среди свалки старых подранных рубах. ─ Что за херня? ─ Вопрос естественно остается без ответа. Чанёль вытаскивает наружу пресловутое черное платье в котором и был принят за девку и похищен вместе с остальными личный дьяволенок его капитанского величества ─ О Сехун! Пак прекрасно помнит, как приказал выкинуть платье. Но вот оно. Целое и невредимое в его собственных руках. Подол немного пострадал, порвавшись кое-где, но в целом оно сохранилось практически в идеальном состоянии. Не знай Ёль свою команду, решил бы, что кто-то его почистил и подлатал, но это звучит как нелепица, и потому мысль, что, скорее всего, платье выбранное Сехуном для глупого маскарада оказалось более качественным, кажется куда логичнее. По уму, несмотря на сохранность, бесполезную тряпку стоит выбросить, но что-то останавливает капитана, и он запихивает платье назад в кучу белья. Сразу всплывают воспоминания: упавший парик, серебрящиеся светлые пряди, падающие на лицо, и контрастирующая с темной тканью белоснежная кожа. Чанёль встряхивает головой, отгоняя навязчивый образ, и снова начинает злиться. Мало, что этот бесенок поселился в его каюте, не хватало, чтобы он поселился в его голове! Мысль о том, что к себе в каюту Пак приволок пленника самолично и вполне может в любой момент прогнать прочь, упорно игнорируется вместе с красочными картинками, в которых Чанёль медленно тянет вверх черный атлас юбки, обнажая длинные, стройные ноги, выше, открывая взору все больше и больше, скользя ладонями по бедрам, где молочная кожа перетянута широкой резинкой подвязок, впивающихся до красных полос. Очередная коробка с чем-то тяжелым выскальзывает из пальцев и с грохотом падает, больно ударяя по ногам. ─ Дьявол! Что б тебя! *** На этот раз свет зажжен. Вполне довольный жизнью пленник удобно устроился в широком кресле и, наклонившись поближе к чадящей лампе, настолько погрузился в чтение, что появление злого раскрасневшегося капитана, прихрамывающего на правую ногу с расцарапанным плечом и съехавшей на бок треуголкой, остается без внимания. Чанёль бросает в сторону своего дьяволенка полные гнева взгляды, но и они полностью игнорируются. ─ Кто разрешил тебе трогать мои вещи? ─ Допустим никто, ─ отвечает Сехун, даже не повернув головы и продолжая вчитываться в мелкий рукописный шрифт. ─ И какого хера тогда ты взял то, что не разрешали? ─ Ну, ты ведь и не запрещал. Так что… ─ Я придушу тебя, мелкая ты… ─ Вперед. ─ Книга резко захлопывается с глухим ударом, и О запрокидывает голову, подаваясь вперед, выставляя незащищенное горло. Пак смотрит на дергающийся острый кадык, на нервно пульсирующую синюю жилку, на просматривающийся рельеф мышц и до боли сжимает кулаки, оставляя на коже ладоней следы полумесяцы от ногтей. По позвоночнику пробегают мурашки, а кровь ускоряет свой бег. ─ Что, не хочешь? Ну и ладно. ─ Напряжение лопается как мыльный пузырь. Чанёль сглатывает, облизывая пересохшие губы, и не может оторвать взгляда от нахального мальчишки, как ни в чем не бывало продолжающего прерванное чтение. ─ Не трогай больше мои вещи. ─ Угу. ─ И книгу положи. ─ Всенепременно. ─ Эй! ─ Я не «эй». ─ А кто же ты? ─ Наконец спрашивает Чанёль, озвучивая мучающий его вопрос. Парень слишком странный. Мало, что какого-то черта ошивался в борделе в женском тряпье. Все в нем как-то… не так. Слишком красив, слишком нахален, явно образован и самое странное совершенно спокоен! Он явно не сбежавший раб, не ремесленник. Пак даже усмехается этой мысли, глядя на холеные аккуратные пальчики. Так кто же он? Как оказался в такой странной ситуации? ─ Я О Сехун. ─ Это я и без тебя знаю, умник! ─ Вот и будь добр обращаться по имени. Я тебе не бордельная девка! ─ Да что ты? Платье принести? ─ Щеки Сехуна медленно наливаются румянцем, а губы капитана растягиваются в чем-то больше напоминающем хищный оскал, нежели улыбку. О хочет ответить, но объяснять он не намерен, а все остроты как-то разом испаряются из головы, и потому он лишь смиренно молчит, старательно делая вид, что поглощен чтением. *** Скромная команда из пяти человек начинает казаться Чанёлю толпой. Куда бы он ни пошел, везде кто-то есть! Даже в его собственной каюте. Вот Ди поправляющий тросы, вот Ким драящий палубу, внизу Чонин возится с продуктами, пытаясь состряпать нечто напоминающее ужин, обычно пустующий кубрик занят пленницами, у кормы Сид сверяется с курсом, поглядывая то на карты, то на водную гладь словно ищет указатели. Всюду люди! И несчастному капитану, так жаждущему уединения, которого не искал никогда прежде, собственный корабль кажется тюрьмой. К вечеру океан начинает волноваться, и холодная вода заливает палубу. Ветер треплет черный флаг с изображением черепа, словно норовит изорвать его в клочья. С неба потоками льется холодный дождь. Стихия бушует, выставляя напоказ всю свою безудержную пугающую мощь. Дамы, испуганные непогодой, притихли. Матросы не первый раз сталкивающиеся с капризной природой забились поглубже в теплое нутро корабля. Их громкий пьяный смех сотрясает судно не хуже бьющих по корме волн, а терпкий запах крепкого алкоголя наполняет спертый воздух. ─ Весела жизнь пирата, ─ говорит Сехун после очередного взрыва хохота, разносящегося на весь корабль. ─ Не так, как это может показаться, ─ меланхолично отвечает Чанёль, не отрывая взгляда от разложенных перед собой на высоком столе карт островов. ─ Сколько нам еще плыть? ─ Если повезет и погода наладится, то около недели. ─ А если не наладится? ─ Тогда мы вообще никуда не поплывем. Ближайший порт в двух днях ходу, если не распогодится, пристанем там и подождем. ─ А если мы затонем? ─ Не затонем ─ А если? ─ Нет. ─ Но вдруг! ─ Дьявол! Не затонем мы, понял? С чего бы вдруг? Это хороший, крепкий корабль, сейчас летний сезон, значит долго бушевать не будет, мы в открытом океане, здесь нет поблизости ни скал, ни рифов, на которые можно было бы наткнуться, и мы не в той части мира, чтобы нарваться на поистине страшный шторм. Так что нет, мы не затонем. Отстань. ─ А… ─ Значит помрешь! Все. Закрыли тему! ─ Вообще-то я не то хотел сказать. ─ Обиженно дуется Се. ─ Мне плевать. В любом случае ─ нет. ─ Но ты даже не знаешь, что я хотел сказать! ─ Повторюсь ─ мне плевать. Захлопнись или пойдешь в трюм! ─ Ну, давай! Достал пугать своим трюмом! Чего ты вообще меня здесь держишь? Я же пленник! Мое место в трюме - все верно. Так какого хера я тут? ─ Сехун вскакивает с измятой постели, на которой до этого мирно читал очередную книжку, не обращая внимания на недовольные взгляды хозяина каюты. Он и правда не понимает мотивов странного капитана. Сначала было просто плевать, главное, что не мерз в железной клетке и славно. Потом он начал ждать, когда же его спровадят назад, но этого так и не произошло. Шли дни, а Чанёль продолжал мириться с его вздорным характером, непослушанием. Тесная каютка стала их общим жилищем, и Сехун искренне не понимал причин. Конечно, да, он заметил и взгляды, бросаемые на него капитаном. Такую откровенную реакцию не заметил бы только слепец. О даже почти испугался, но кажущийся все более и более странным Чанёль так ничего и не сделал, и страх постепенно сошел на нет. Пак смотрит на раскрасневшегося от злости парня в расхрыстанной рубашке и старается убедить себя, что его единственным желанием является врезать нахалу по роже. Сехун бьет по больному, выворачивая наружу давно мучающее юного капитана, и это злит еще больше. То, что мальчишка прав, и ему, Чанёлю, нечего ему ответить. Грифели, карты, начерченные чьей-то умелой рукой на тонкой желтоватой бумаге, все летит на пол от резкого движения. Капитан возвышается над своим пленником, нервно сжимая и разжимая кулаки. ─ Ну, так что? ─ Повисшая тишина еще больше давит, и Се нарушает ее, видя, что уже довел Пака, провоцируя намеренно. ─ Хочешь в трюм? ─ Голос капитана угрожающе тих. Это тот случай, когда шипящий, еле слышный шепот звучит громом в тишине и пугает хуже самых диких криков и угроз. Сехун чувствует, как пересыхает во рту, а по спине стекает противный холодный пот. ─ Нет. Я… хочу… просто… ─ Мысли сбиваются, путаются, в нос ударяет терпкий запах дыма и моря. О сглатывает комок в горле, стараясь унять нервную дрожь в теле. ─ А знаешь чего хочу я? ─ Вкрадчивый голос, кажется, пробирается под кожу, растекаясь ядом по венам, ударяя по нервным окончаниям. Низкий голос звучит совсем близко, а дыхание обжигает. Чанёль всматривается в глаза своего пленника. Удерживая двумя пальцами за острый подбородок, он не дает возможности отвести взгляд. ─ Мало ли что ты хочешь! Я тебе что, фея-крестная? ─ Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Сехун отступает, высвобождаясь из захвата. ─ Ты, надеюсь, не забыл, что ты мой пленник? ─ Еще больше звереет от такой бесцеремонности Чанёль. Возбужденный член больно упирается в туго зашнурованные штаны, что лишь усиливает все эмоции. ─ И что? Изнасилуешь? Ну, давай избей, свяжи, привяжи к кровати, чтоб не вырвался, кляп не забудь, а то еще услышат! ─ Это ты так отговариваешь или предлагаешь? ─ Сехун захлопывает рот, слова, готовые вот-вот сорваться с языка, застревают в горле. Он пораженно смотрит на капитана и понимает, что это не глупая шутка. В глазах Чанёля пляшут бесенята, и обжигающий взгляд бесстыдно и откровенно сообщает о желаниях хозяина. И О даже готов снова испугаться. Большой и сильный Пак явно легко его скрутит, если захочет. А он несомненно хочет. Сехун бы даже придумал план побега. Но в его голове слишком красочно расписанные образы им же нарисованной картины затмевают все мысли. Кровь бьет по мозгам, и мир начинает немного кружиться. Да ему страшно. Как перед прыжком с высоты. Когда ты борешься между желанием шагнуть в пропасть и ужасом перед бездной, разверзшейся перед тобой. И порок Сехуна в том, что он всегда был слишком любопытен. Ответ уже звучит в голове, крутится на кончике языка, губы приоткрываются, чтобы произнести слова. Чанёль смотрит на перекошенную как всегда рубаху, на сжатые в кулаки руки, на покрывшиеся румянцем щеки, вглядывается в темные глаза с полностью закрывшим радужку зрачком. Делает шаг, протягивает руку, обхватывая пальцами деревянную ручку. Дверь скрипит, открываясь, и капитан покидает каюту, оставляя Сехуна в полном недоумении. Качка заметно поутихла, из чего Пак делает вывод, что море начало успокаиваться. ─ Утонем, утонем! Придурок. ─ Чанёль бурчит себе под нос, подражая интонациям Сехуна, и копается в темноте на ощупь в куче тряпок. Пальцы шарят среди горы текстиля, перебирая ткани. Среди грубых полотнищ парусины и жестких скомканных рубах тонкая легкость кружева находится почти сразу. Платье выскальзывает из завалов и тихо шелестит юбками. Словно вор, Чанёль крадется по собственному кораблю, опасаясь попасться кому-либо на глаза. Пальцы сжимают пресловутое платье, комкая нежную ткань. ─ На, ─ черное облако летит прямо в Сехуна. Он смотрит на уже знакомый ему предмет гардероба и не понимает. ─ Это же… то самое… разве его не выкинули? ─ Как видишь, нет. ─ И зачем? ─ Надевай. ─ Что? ─ Платье выпадает из рук и красивыми складками ложится вокруг ног Се. ─ Надень это чертово платье! ─ Ты псих? Я тебе что баба? Не буду я это надевать! ─ Может и псих. Но не я же в этом разгуливал, верно? Так что вопрос о состоянии твоего душевного здоровья весьма спорный. ─ Это было… это маскировка… мне… ─ Надел раз, наденешь и другой. ─ Нет. Чанёль подходит вплотную и, нагнувшись, поднимает платье с пола. В его взгляде вновь начинает просматриваться угроза. ─ Да. ─ И Сехун не смеет спорить, принимая злополучный наряд, а капитан выходит, оставляя горе-пленника самостоятельно разбираться с замысловатым предметом гардероба. Подол пострадал сильнее, чем показалось сначала, и передняя его часть оборвана почти вся так, что юбка теперь кончается выше колен, а задняя часть напоминает шлейф. На спине должна была быть шнуровка, но завязки, вероятно, потерялись, и теперь платье сползает с плеч. Сехун нервно поддергивает постоянно опадающие широкие бретели и злобно молчит, посматривая исподлобья на довольную рожу капитана. Идея вырядить упрямого дьяволенка в платье пришла в голову Чанёлю как-то неожиданно, и он и сам не был уверен, сможет ли заставить Се натянуть его снова. Руководствуясь лишь неясными фантазиями и желаниями, в итоге Пак осознал, какая это по сути своей прекрасная возможность заодно отомстить нахальному мальчишке за все его выходки. И глядя на разозленного нахохлившегося как воробушек Сехуна, он чувствовал ни с чем несравнимое удовольствие. ─ А тебе идет, ─ посмеивается Пак. ─ Иди в задницу! ─ Приглашаешь? ─ Щеки Се заливает яркий румянец. Раскованность Чанёля немного пугает. Это слишком для неопытного и, по сути, довольно замкнутого юноши. Напористость капитана выбивает из колеи, путает мысли и даже привычные остроты застревают в горле комком. ─ Нет…я… ─ Нет? ─ Чанёль снова оказывается слишком близко. Большие ладони с загрубевшей шершавой кожей скользят по плечам, стягивая только что натянутые на место бретели. Платье едва держится на тонкой фигуре, так и норовя упасть, и действия капитана только способствуют этому. Сехун делает шаг назад и, не удержавшись, таки теряет равновесие, неловко падая на кровать. Верх платья полностью сполз, обнажая плечи и выступающие ребра. Чанёль проводит рукой по шее, едва прикасаясь к чувствительной коже, скользит подушечками пальцев по груди, задевает напрягшийся сосок. Первый тихий стон срывается с сжатых в тонкую линию губ, и капитан опускается на колени рядом с кроватью. Ладони ложатся на тонкие щиколотки, оглаживают напрягшиеся мышцы икр, пробираются к острым коленкам и выше к подранному подолу, задирая тонкую ткань. Светлая кожа кажется белоснежной в контрасте с иссиня-черным шелком платья. Пальцы нагло проникают между крепко сжатых бедер, разводя в стороны. Сехун кусает раскрасневшиеся губы и старается не смотреть на разврат, творящийся прямо у него между ног. Руки капитана тем временем добираются до самого святого, крепко сжимая твердый член, и Се выгибается всем телом, подаваясь навстречу головокружительным ощущениям. ─ Все еще нет? ─ Шепчет Чанёль, обжигая дыханием губы, вдруг оказавшись прямо напротив. Сехун не понимает вопроса. Он уже ничего не понимает! Мысли хаотично мечутся в черепушке, а перед глазами стоит мутная пелена. ─ Да. ─ Этот ответ кажется единственно верным, хоть Се и сам не знает, что «да», и с чем он вообще соглашается. Зато Пак прекрасно понимает. Стоит прозвучать короткому слову, и последний барьер падает. Горячие губы впиваются в приоткрытый рот, язык нагло пробирается внутрь, а острые зубы прикусывают чувствительную плоть, заставляя потерявшегося в поцелуе Сехуна захлебываться собственными стонами. Чанёль опускается поцелуями-укусами ниже, оставляя тут же наливающиеся кровью алеющие метки на коже. Зажимает зубами сосок, скользит языком вдоль живота. Платье сбивается в ком где-то на уровне талии. Губы прикасаются к внутренней стороне бедра, и стон превращается в судорожный вскрик. Пальцы Сехуна путаются в растрепанных бордовых волосах Ёля, до боли сжимая в кулак пряди. Чанёль подхватывает Се под колени, закидывая длинные ноги себе на плечи, а губы смыкаются на истекающей смазкой головке. Ногти обдирают кожу, царапая, задевая свежий порез, который начинает кровоточить, и капитан бьет О по рукам. Сехун вздрагивает от удара и послушно убирает конечности подальше, вцепляясь пальцами в скомканные простыни. Умелый язык скользит вдоль возбужденного органа, головка упирается в горло, непристойные чмокающие звуки смешиваются с громкими стонами. Раскаленный воздух пропитывается запахом секса и пота. Чанёль заглатывает член еще глубже и, просунув руку под ягодицы, поглаживает пальцами сжатое колечко ануса. И этого оказывается достаточно. Сехун вздрагивает всем телом и закусывает ребро ладони, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Горячая сперма стекает по губам, и Чанёль облизывается, как сытый кот, собирая языком молочно-белые капли. Тяжелое рваное дыхание срывается с губ, а бешено колотящееся сердце никак не хочет замедлять свой темп. Сехун тянет Ёля на себя, заставляя подняться с пола. Капитан послушно взбирается на развороченную постель. Се слишком неопытен в подобных вопросах, но кое-что знает и он. Трясущиеся руки тянутся к шнуровке брюк. Он всматривается Паку в глаза, пытаясь по ним угадать, все ли правильно делает. Завязки не слушаются, и Чанёль помогает неловкому мальчишке, развязывая нетугой узелок. Длинные пальцы пробираются внутрь туда, где возбужденный, горячий член, налитый кровью, так жаждет прикосновений. Ладонь медленно скользит по всей длине, и пара движений доводит Ёля до грани. Стон тонет в поцелуе, и возбуждение выплескивается горячей струей в подрагивающую ладонь Сехуна. *** К утру море совсем успокаивается, и яркие солнечные лучи весело играют на ровной сверкающей водной глади. Словно и не было никогда ни урагана, ни бушующих волн. Чистое лазурное небо без единого облачка отражается в воде, и линия горизонта стирается, создавая впечатление бескрайности. Юные леди, выпущенные иззаперти на палубу, нежатся в теплых лучах и чуть слышно переговариваются между собой. Чанёль знает, что это как-то не по-пиратски, но держать связанными и запертыми женщин кажется глупостью и ненужной жестокостью. Куда им бежать? А так зато выглядеть будут пристойно, свежими и красивыми, а не измученными и полумертвыми. До острова Касим, целиком и полностью занятого работорговческим рынком, всего пара дней пути и капитан не знает, радоваться этому или нет. Хорошо, конечно, что они скоро доберутся, продадут женщин, получат золото. А вот куда девать нежданного пленника, так и не придумали. Понятно, что можно продать и его. Может на галеры его, и не купят, больно уж тощ, зато наверняка найдется тот, кто сумеет оценить красоту юноши. И от одной мысли об этом Пак чувствует, как внутри все закипает от ярости, бьющей через край, а руки сами сжимаются в кулаки, заранее готовясь размозжить череп посягнувшему на его. И тут же злость сменяется отчаянием, потому что Сехун не принадлежит ему. Да, сейчас он пленник на его судне, он может продать, может выбросить за борт мелкого дьяволенка. Ему досталась власть над его жизнью, но это не дает права назвать Се своим. Противоречивые мысли не дают капитану сосредоточиться ни на чем. В итоге даже назойливый Ди отстает от угрюмого Пака. Команда шушукается по углам, пытаясь понять, что случилось, и старается обходить стороной застывшую на корме фигуру Чанёля, зная, что в ярости он поистине страшен, и попасть ему под руку, когда спадет оцепенение и весь его праведный гнев выплеснется наружу, не хочет никто. ─ Почему баб выпустили наружу, а меня нет? ─ Раздается вопрос, стоит капитану перешагнуть порог своей каюты. ─ Потому что. Как вообще ты об этом узнал? ─ Твои матросы слишком громко разговаривают… И я видел их в окно. ─ Это иллюминатор, а не окно, ты не на суше. И каким, прости, образом тебе удалось в него вообще заглянуть? ─ Пак переводит вопросительный взгляд с Сехуна на маленькое отверстие под самым потолком, даже Ёль с пола не дотянется, чтобы что-то увидеть сквозь него. ─ Я встал на твой стол. ─ Гордо заявляет Се и принимает позу героя победителя. ─ Что? Ты совсем охерел? Ты залез на мой стол? ─ Капитан бросается к упомянутому предмету мебели. Карты по-прежнему разложены на своих местах. ─ Ну а что… я аккуратно… видишь, ничего не помялось… ─ Дьявол! Вот же неугомонная твоя задница! К черту! ─ Ну, так почему ты меня не выпускаешь отсюда? ─ Отстань. ─ Почему? ─ Могу выпустить тебя за борт! Хочешь? ─ Пф, не верю. ─ А зря. ─ Ой, ли! Только языком молоть горазд! ─ Какие-то претензии к моему языку? ─ Сехун ловит на себе горящий огнем тяжелый взгляд и давится очередной, готовой сорваться с губ, фразой. Краска ударяет в лицо от одного воспоминания о умелом языке на собственном члене, и спорить сразу больше не хочется. О сглатывает ком в горле, наблюдая, как Чанёль запирает двери каюты. Солнечный свет постепенно меркнет, сменяясь сумерками. Вечерняя серая мгла уступает место ночному мраку. Затихают голоса. Вода плещется за бортом, нашептывая ей одной известные слова, из которых складывается древний как мир мотив. Это поет океан. А в запертой капитанской каюте так и продолжает до самого утра медленно тлеть горящий фитилек чадящей лампадки. *** Чанёль входит в пустую каюту, теперь кажущуюся слишком большой. Корабль пришвартованный в каком-то богом забытом порту мерно покачивается. До рассвета осталось совсем недолго, и небо начинает понемногу светлеть. Измотанный капитан падает на не застеленную постель, утыкаясь носом в подушку. Еще пара минут тишины, и судно наполнится шумом и криками. Матросы, отгулявшие всю ночь напролет, ввалятся пьяной гурьбой, распространяя вокруг себя пары алкоголя, запах табака и целый букет из самых разнообразных ароматов дешевых женских духов. ─ Капитан! Капитан! ─ Размышления Чанёля прерываются криком с палубы. Голова гудит, и вставать абсолютно не хочется. Пак накрывает многострадальную голову подушкой. Запихивает руки под жесткий матрас, стараясь вжаться как можно сильнее, слиться с постельным бельем, чтобы от него наконец-то все отстали. Пальцы натыкаются на тонкую ткань, и по позвоночнику пробегает стая мурашек. Злосчастное платье! Сколько прошло времени с тех пор, как его запихали под матрас? Сейчас Ёль уже не может сказать точно. С одной стороны ему кажется, что все произошло только вчера. И каждый раз, заходя в каюту, он ждет очередного глупого вопроса. Идет к себе с мыслью, что там его ждет маленький дьяволенок уже успевший что-то да натворить. Но каждый раз его встречает лишь мрак и тишина. А с другой создается впечатление, что с того дня, когда Сехун сошел с корабля в каком-то неизвестном порту, прошла целая вечность. Отгоняемые прочь воспоминания накатывают неудержимым потоком, стоит нащупать тонкое кружево памятного наряда. Злой и растревоженный Чанёль выбирается наружу. В голове все еще бушует шквал, и мысли не как не хотят собираться в кучу. Веселые, шумные и изрядно пьяные ребята заливисто смеются, обступив кругом визжащих и вырывающихся девушек, привязанных к мачте. ─ Ну и как это понимать, мать вашу? ─ Гремит Пак, осматривая каждого из своих матросов по очереди яростным взглядом. ─ Капитан! Смотрите, какой улов! ─ А разве был приказ брать пленных? ─ Нет, сэр… простите, мы… так случайно вышло… ─ Отдать швартовы, немедленно! Девок запереть! ─ Капитан, тут… ─ Что еще? ─ Рычит взбешенный Чанёль. ─ Тут этот… ─ Ким выталкивает навстречу капитану самую миловидную барышню в дорогом бархатном платье насыщенного синего цвета. Девушка робко отводит взгляд и как-то странно сдержано улыбается. ─ Дьявол! ─ Ну, зачем же так грубо? ─ Сквозь едва сдерживаемый смех спрашивает Сехун. Короткие золотистые кудряшки весело подпрыгивает, и О трясет головой избавляясь от нелепого парика. Светлые пряди красиво серебрятся в рассветных сумерках, и на какое-то мгновение все замирают, глядя на это зрелище. Холодный утренний воздух окрашивается нежными оттенками предрассветной пастели. Уставшие матросы громко храпят, и этот звук заглушает тихие всхлипы, доносящиеся из запертой каюты, где испуганные и ничего не понимающие пленницы, все еще не смирившиеся со своей участью, молятся своим богам в надежде на спасение. Корабль мчится вперед подгоняемый попутным ветром. Сонный, едва держащийся на ногах штурман напевает себе под нос затасканную старую песенку и старательно делает вид, что абсолютно не слышит громкой ругани, доносящейся из каюты капитана, сменяющейся долгими надрывными стонами. <