Ветер перемен

Да что же ты всю жизнь такой противный! В четыре годика лупил меня лопаткой в песочнице; в семь валял в снегу и катался на моем ранце с горки; в десять толкал и обзывал Вовочкой-дюймовочкой; в тринадцать еще хуже, ты со своими дружками пихал в унитаз мои учебники и личные вещи, а в пятнадцать уже никто меня не трогал, так как с твоей подачи был объявлен всеобщий бойкот. Лишь иногда, ты подходил ко мне, трепал по волосам, и говорил: «Ну что, Вовочка-дюймовочка, хорошо тебе живется?» И я всегда отвечал утвердительно, а ты опять злился, будто желал, чтобы я пожаловался тебе, тому, кто с ранних лет пытается меня уколоть, тому, кого я, несмотря ни на что, всегда хотел видеть другом, а не врагом. Ведь знал, каким ты можешь быть. Все твои действия, направленные против меня, я всегда списывал на детский дом, в котором ты провел первые четыре года жизни, а потом тебя взяли в семью наши соседи и так началось непростое общение, тогда еще просто двух неразумных детей. Когда ты приходил к нам в гости со своей приемной мамой, то вел себя безупречно, мы играли, смеялись, придумывали новые забавы, но стоило взрослым только отвернуться, как твое детское личико приобретало злобное выражение, в школе же, было наоборот, ты не скрывал негативных эмоций от других, но я иногда ловил твой грустный взгляд на себе. И никак не мог понять, какой же ты настоящий: озлобленный на мир волчонок или одинокий человек, мечтающий о каком-то своем, личном счастье? А потом случилось то, что случилось. Нам было по двадцать лет, ты вернулся из армии, не знаю почему, но я тебе писал и ждал, хотя ты ответил мне всего лишь раз, всего три слова «Спасибо тебе, Вовка» и я хотел верить, что для тебя важны мои письма, в которых, по сути, не было ничего особенного: о природе, погоде, одноклассниках. Хотя, я лукавлю, примерно с шестнадцати лет я начал понимать, что со мной происходит что-то странное: мокрые сны, в которых твои руки касались меня, а губы так близко, что, казалось, чувствую дыхание. Я просыпался вспотевший и с мокрым пятном на трусах, и было мучительно стыдно и страшно, вдруг ты узнаешь, о чем я думаю и какие сны вижу. И вот, в тот день я чувствовал, что произойдет что-то: хорошее ли, плохое — не знаю, просто сердце стучало тревожно и, казалось, даже в воздухе витает ветер перемен. Я видел тебя из окна и поражался, каким же ты стал: высокий, крепкий, в дембельской форме и с голубым беретом — ВДВ, ну конечно, такому как ты подходит одна стихия — воздух. Я же всегда был слаб здоровьем — астма, вся жизнь на ингаляторах, благо, сейчас медицина идет вперед и уже есть возможность предотвратить серьезные приступы, но об армии речь никогда не шла. Я слышал, как за стеной загудели радостные возгласы, твоя приемная семья любила тебя как родного, если не сильнее, а спустя пару часов тамбур огласился громкими криками — пришли твои друзья. Писали ли они, как это делал я? Ждали тебя? Думали о том, каково тебе вдали от того места где ты вырос? Я злился на себя за то, что всю жизнь прожил, думая о тебе, но поделать ничего не мог, а последние четыре года и вовсе — ад. Я понимал, что стоит тебе узнать о моих фантазиях, как вдребезги разобьется не только мое лицо, но и общение, мало-мальски случавшееся между нами. Мне всегда важно было услышать твое «Вовочка-дюймовочка», и даже не обидно, лучше уж так, чем никак. Да я и был, по сравнению с тобой, дюймовочкой: на голову ниже, в два раза мельче. И сил больше не было терпеть звуки веселья, что происходило за стеной, выждав момент, когда тамбур опустеет, я выбрался из дома и направился на детскую площадку. Вставив в уши наушники, и закрыв глаза, погрузился в свои мир: где ты со мной, и мы счастливы, не взирая на пересуды людей. Но сильный толчок в плечо вывел меня из раздумий — это был твой прихлебатель, который со школьной скамьи бегал за тобой хвостом, а рядом стояла его девушка, вульгарная, неприятная особа. — Катись отсюда, тут серьезные пацаны отдыхать будут! А ты стоял на расстоянии нескольких метров и пристально смотрел на меня, от чего руки покрывались мурашками, а сердце усиленно отбивало не свойственный ему ритм. Да, я молча ушел, размазня по жизни, человек, не способный достойно послать, — это я. А потом пришла в голову дурная мысль, и я приобрел пачку сигарет, хотя ни разу, даже в школьные годы не пробовал эту отраву. Присев на лавочку в соседнем дворе, затянулся, и тут же меня сотряс кашель. — Не кури, у тебя и так астма, хочешь осложнений? — ты пришел, присел рядом, забрал сигарету из моих рук и тут же смачно ей затянулся. — Я не знаю чего хочу. — Ну так подумай, и скажи мне, может, мы хотим одного и того же, — твоя рука легла на мое колено, не требовательно, а лишь едва касаясь. — Вов, тебе, наверное, лучше оставить меня, друзья ждут, — да, как это не смешно, но мы оба Вовки. — Я не хочу к друзьям, я пришел за тобой. Так приятно, твои пальцы оглаживают мою щеку, а я не могу взять себя в руки и уйти, эти прикосновения так желанны, кажется, я плавлюсь изнутри, желая хоть на миг продлить ощущение сказки, даже прикрыл глаза, не понимая, сон это или реальность. — Ты мой, Вовочка-дюймовочка, надеюсь, ты понимаешь, о чем я? — его чуть хрипловатый голос сводит с ума, а пальцы все так же выводят неведомые узоры на моих щеках. — Да, твой, — почему-то, чувство страха пропадает, и я хочу, чтоб он знал, что чувствую я, — я люблю тебя. А потом я помню только губы, которые целовали нежно и томительно, и шепот «Мой«…

***

— Эй, ты чего такой задумчивый? — вырвал меня из воспоминаний голос любимого. — Да так, вспоминал, как начинались наши отношения, — улыбнулся я своему Вовке. — Ты про ту лопатку, которой я тебя колотил в четыре года? — Нет, я про тот первый поцелуй, который случился десять лет назад. — Повторим? — и, уже ставшие такими родными губы, целуют меня. Да, так же сладко и так же томительно-нежно…