Два с половиной сантиметра

Жизнь у Энви была беззаботной, родители – богатыми, а друзья такими же, как он, то есть совершенно сумасшедшими придурками. Бывало, он ночи напролёт проводил в ночных клубах, принимая таблетки и хохоча как безумный фейерверку, который плавал у него перед глазами. Бывало, что он внезапно мог сорваться с места и улететь куда-нибудь на пару дней – куда-нибудь, где можно совершенно бесбашенно провести время, потерять счёт дням, заниматься только тем, что приносит удовольствие. Энви жестоким не был, как он искренне считал. Просто он развлекался, и не его вина, что все присущие богатству развлечения наскучили ему ещё тогда, когда он учился в школе. Не его вина, что высмеивать людей, толкать их на землю и смеяться над тем, как они ползают перед ним на коленях, придумывать глупые клички и травить их – было в сто раз смешнее, чем танцевать под таблетками в клубах. Энви и тогда не испытывал вины, когда в их университете появился новенький. Маленький, забитый, с недоверчивым взглядом, но гордый, будто знал некую тайну этого мира. Цепляться к нему было забавно – он всегда так ярко реагировал! Смотреть, как разгорается огонь ненависти в глазах маленького первокурсника, было истинным удовольствием. Друзья смеялись над его колкими замечаниями, да и сам он чуть ли не падал от смеха, задыхаясь от слёз и наблюдая, как тот собирает бумажки с пола так судорожно, будто от этого зависела его жизнь. А уж когда он заметил, что у этого коротышки ещё и одна нога короче другой, это был просто взрыв. Какие только клички не придумали тогда в университете маленькому злобному блондину! Все тут же подцепили привычку, и теперь к нему никто не обращался по имени. Парень сжимал кулаки, смотрел на него с такой ненавистью, будто был готов убить прямо здесь и сейчас. А Энви было смешно. Он не думал, что это жестоко. Просто разве нельзя не рассмеяться, глядя на то, как забавно этот блондинчик ходит и чуть подволакивает ногу, как стоит на месте, чуть подгибая одно колено, как тянется наверх за реактивом или книгой? Сразу становился виден этот дефект. Друзья Энви искренне считали это забавным. Он и не отставал. Они травили его – Энви этого не замечал. Он всё так же мог на выходные сорваться в Альпы и крутить на склонах сумасшедшие трюки, всё так же устраивал грандиозные вечеринки, напивался, как чёрт, принимал наркоту для острых ощущений. Появляясь в универе, он находил взглядом макушку золотых волос и считал своим долгом рассказать первогодке очередную шутку, что пришла ему ночью на пьяную голову. А потом наслаждался яростью в чужих глазах. В конце концов он, по мнению преподавателей, в своих развлечениях перешёл границу, которую переходить было нельзя. Энви был не согласен. Он ничего не переходил! Почему они считают его выходки жестокими, когда столько людей смеялось над тем, как он столкнул в бассейн какого-то хлюпика? Подумаешь, не умел плавать. Его же вытащили! В качестве наказания его поставили в пару с тем самым коротконогим первокурсником разбирать библиотечный архив. Они думали, что наказывают его достаточно сильно, но Энви только обрадовался такому соседству. Две недели он безнаказанно высмеивал коротышку, не задумываясь бил по больным местам, а от его ответной ярости и попыток ударить только смеялся громче. Это было так забавно! Когда срок наказания закончился, он со смехом предложил подвезти первокурсника до дома. Тот так яростно отказался и захромал прочь, что Энви снова засмеялся. Он думал, что этот дефект в блондине никогда не перестанет казаться ему смешным. Потом он снова предложил ему его подвезти, снова и снова, и нашёл ещё один способ развлечения – преследовать везде эту креветку и набиваться ему в друзья. Приятели считали это смешным. Да чёрт, ВСЕ находили это забавным! Таким же забавным как и реакцию мелкого на слова о его росте или его хромоте. Когда и кто предложил выяснить, откуда у первокурсника этот недостаток, Энви не знал. Идея разрослась как пожар среди его друзей и приятелей. Энви вызвался всё разузнать, вообразил себя крутым журналистом, купил отличный компактный фотоаппарат. Под подбадривания друзей он разработал план, и в один день, когда мелкий оставался в университетской библиотеке один, схватил его за воротник и потащил в одну из прилежащих кладовок. Раздобыть ключи ему ничего не стоило. Он затолкал блондина в тесную комнату, начал говорить что-то, наверное, обидное, толкнул на пол и уселся на него, чтобы он не смог сопротивляться. Парень выл, как раненный зверь, в глазах его была такая тоска и ледяная ярость, что Энви вздрогнул тогда в первый раз. Он ударил его затылком об бетонный пол, и пока блондин приходил в себя, стянул старомодные и нелепые тёмно-коричневые штаны с его бёдер. Смех застрял в горле. Он смотрел на одну, чистую и красивую ногу, покрытую светлыми волосками, и на другую, изрезанную уродливыми шрамами, с металлическим протезом, который смотрелся бы уместнее в фильме про терминатора. Он не вспомнил о фотоаппарате, не сопротивлялся, когда первокурсник ударил его по лицу. Не заметил с какой ядовитой ненавистью выплёвывал слова парень, натягивая штаны и обувь. В голове у Энви было пусто, а перед глазами стояли шрамы, уродливые рубцы и место стыка плоти и протеза. Оставшись в кладовке один, Энви скрестил лодыжки и упёрся лбом в острые коленки, выкручивая себе пальцы. На следующий день он пришёл в университет непривычно хмурый, и к удивлению друзей ни разу не рассмеялся своим привычным, чуточку безумным и издевательским смехом. Первокурсника нигде не было видно. Он не специально искал с ним встречи, просто так получалось, что взгляд сам бессознательно скользил по этому морю людей, выискивая белобрысую макушку. Когда в один из дней он всё-таки нашёл парня, он не стал над ним шутить или говорить о том, что видел. Засунув руки в карманы, с любопытством рассматривая чужие, полыхавшие яростью глаза, он почувствовал, что впервые ему становится интересно жить без этих безумных выходок и издевательств над окружающими. Он слабо улыбнулся и спросил первокурсника: - Как тебя зовут? Жалость? Засуньте вы её себе в задницу. Энви было просто интересно. А он, Энви, ещё никогда не отказывался от возможности сделать свою жизнь интересней. А протез Эдварда действительно оказался короче настоящей ноги. На два с половиной сантиметра.