В своём праве

Нога Дофламинго кажется неподъёмной первые три секунды. Луффи не умеет ненавидеть кого-то до черноты, до пузырящейся ядом злобы, но стоит посмотреть на кровь Ло, на самого Ло — израненного, истерзанного и морально и физически — и Луффи ненавидит самой чёрной ненавистью. Он не понимает, где кончаются её границы, и есть ли они вообще. Просто весь мир сузился до крохотного пятачка, где важнее всего — не потерять. Равновесия, того глухого, звериного ощущения, которое рождает в теле силы отвечать ударом на удар, уверенности… Не потерять Ло. Кровь течёт ужасающе медленно, неохотно, вязко. Луффи не отводит взгляда, сверлит собственное отражение в стёклах дурацких очков, и видит в них Ло, закрывшего лицо ладонью, видит клетку и кровь, которой слишком много. Разве может быть в теле человека столько крови? Разве может человек жить, если потеряет её, если из него вытянут все соки и жилы, оставив вместо них гудящую пустоту? Луффи не врач. Луффи нет дела до таких тонкостей, его мир предельно прост и пугающе ясен. Он пришёл сюда за Трафальгаром Ло. Он уйдёт отсюда с Трафальгаром Ло. Живым. Не мёртвым. И любой, кто попытается помешать Луффи, будь то один из семьи Донкихота или сам Донкихот, будет растоптан, вбит в пыль и известь, смешан с кровью, которой слишком много, которая кровь Ло, и нет ничего, о чём бы ещё думал Луффи. Он больше не позволит дорогому человеку умереть на своих руках. Ненависть выглядит как болото — в него погружаешься с головой, тонешь, беспомощно барахтаешься, а выбраться не можешь. Чёрная густая жижа заливается в рот, нос, уши, залепляет глаза и выключает разум. Ненавидеть очень легко, даже приятно. Луффи понимает, почему Ло столько лет жил местью — для этого нужно всего лишь жить. Всего лишь вынашивать какие-то планы, заключать альянсы, убивать. У Ло была причина так поступать, и это правильно. Луффи не оправдывает Ло. Луффи хочет, чтобы он попробовал пожить не ради чьей-то памяти, а для себя. Крови слишком много — она на пальцах ноги, на шортах, на руках, на лице, кажется, тоже. Она уже не горячая, но жжётся. В груди булькает болото ненависти, качается и выливается по капле, по выдоху сквозь стиснутые зубы. Дофламинго давит всем своим весом, силой, аурой человека, давно переступившего границу между «можно» и «нельзя». Луффи стоит неподвижно. Сквозь шум в ушах пробивается сдавленное: ― Чёрт… Ло жив. Ло дышит, говорит, злится на себя за упущенное мгновение и сказанные слова. Их нельзя было не сказать. Луффи втягивает носом воздух, пропитанный металлом, задерживает дыхание. Он думает, как бы он поступил, попадись ему на пути Акаину. Не тогда, в Маринфорде — сейчас. У него нет очков, он ниже и не пытается превратить ногу Луффи в лепёшку, нет. Он всего лишь забрал самое ценное. Потушил огонь, которому нет названия, но который способен растопить жгучую ненависть и ледяное отчаяние. Огонь был Эйсом, и Луффи задним умом осознаёт, что вырвал бы у Акаину сердце голыми руками. ― Отойди, Мугивара. Луффи стоит в неудобной позе, в подвешенном состоянии и в то же время он врос всем телом в камень, всей душой прикипел к Ло, всей ненавистью обрушился на Дофламинго одним только тяжёлым, пробирающим до костей взглядом. Ненависть перетекает, будто по тончайшей нити, в Дофламинго, и он не может не чувствовать этого. Болото исчезает. На его месте ― пепелище, из которого обычно рождается птица феникс, но здесь и сейчас обязательно родится чудо. Он ведь обещал Ло. Чудеса ― это то, что Луффи умеет делать лучше всего на свете. ― Я в своём праве, ― говорит Луффи и на дне его глаз пляшет мрачное, тёмное пламя. ― Уйди с моего пути. Нога, казавшаяся неподъёмной целых три секунды, больше не имеет веса.