perfection;

      "Филлип, пожалуйста, не надо меня убивать".       Дрогнув, грязная исцарапанная рука застывает над кнопками подачи реагентов. Неестественно-бледная, с обломанными синюшными ногтями, она словно бы принадлежит мертвецу, вроде того, что сейчас мирно дремлет на столе справа от разворачивающейся драмы.       Впервые за всё время своего недолгого существования, вид мертвеца не смешит Кларенса, а пугает. От мартышек после смерти остаются хотя бы тела, а что останется от него? Пригорошня бессвязных воспоминаний, которые спустя какое-то время пропадут, сгинувшие из-за ошибок в работе несовершенных нейронных связей в примитивном мозгу носителя? Пустота и забвение? Что за злая насмешка судьбы - бесстрастной силой дать жизнь и личность, позволить распробовать эти дары в полной мере, а затем со всё той же бесстрастностью отнять жестокий подарок.       Заминка Лафреска объясняется вовсе не угрызениями совести: этот грёбаный примат всего лишь решил перепроверить порядок ввода ингредиентов вакцины! Чтобы уж точно не ошибиться и с гарантией уничтожить всякие следы пребывания Кларенса, как в его тупой и пустой голове, так и во всём мире. Заражённую часть мозга охватывает вполне человеческая ярость:       "У тебя ничего не получится! Да у тебя просто мозгов не хватит! Давай, давай!- бессильно ярится вирус, глядя как человек размеренно приближает его конец аккуратными нажатиями кнопок.- Ты, жрущая тварь! Ты не так далеко ушёл от амебы как тебе кажется!"       Злость в его голосе мешается с отчаянием, и в этот раз Филлип мешкает уже осознанно, с проклюнувшимся сомнением глядя на размеренно вспыхивающие индикаторы устройства. Остался последний шаг - "поместите образец тканей",- любезно уведомляет их табло.       Промедление становится невыносимым. Они и раньше подбирались к краю гибели - заражённый Эминесс в компьютерном центре, обвал в химической лаборатории, когда Филлип вколол себе непонятную дрянь возле криокамеры... но тогда на кону стояли они оба. А теперь - только один, и осознание этого раздирает его на части. Будь у него рот - он мог бы кричать, будь руки - смог бы сопротивляться, но всё, что он может - только говорить:       "Я так и знал, что ты не сможешь,- язвительно шипит Кларенс,- у тебя кишка тонка меня уничтожить! Теперь я здесь командую! Поехали..."       Он уже давно понял, что самый верный способ воздействия - это задеть обезьянье самолюбие. Люди одиноки, глухи - и при всём этом непомерно горды. Вот и его ручная мартышка вздрагивает, словно выйдя из оцепенения, и решительно суёт ладонь в проём. Руку пронзает секундная боль - их общая боль - а затем ощущения Лафреска начинают меркнуть... растворяться... или это он сам растворяется в темноте?.. Глухой звук падения, почти неощутимый удар и тишина.       Великая пустота вновь принимает блудного сына в свои объятия.

<...>

      Сознание возвращается к нему почти сразу: неловко подвёрнутая под себя рука даже не успела затечь. Филлип приподнимается на локтях, встряхивает головой, проясняя зрение, проводит пальцами по волосам. В голове, впервые за долгое время - поразительная, практически непривычная тишина. Отсутствие вируса ощущается на уровне почти что физического облегчения. Никаких голосов. Никаких галлюцинаций. Никаких расщеплений его личности.       Жаль, что Амабель этим не вернуть...       Мимолётный приступ сожаления Лафреск давит в зародыше. У него и так достаточно поводов для душевной боли, чтобы присовокуплять к этому ещё и измышления о судьбе терзавшего его тело и разум вируса. Кларенс, чёрт бы его побрал, хотел забвения - он получил забвение. А ему... а ему пора выбираться отсюда. Надо найти какой-то способ вступить в контакт с разумом Туурнгайт, желательно не оказавшись в процессе разорванным на несколько частей заражёнными. Та ещё задачка.       То ли из-за вакцины, то ли из-за пережитого потрясения, но ноги его держат не слишком уверенно. Филлип добирается до некогда заблокированной двери, устало опирается на косяк, оглядывается на комнату с агрегатом. Вновь трясёт головой: всё, выбор сделан, Рубикон пройден и мосты сожжены. Бессмысленно сожалеть о произошедшем. Выпади ему подобная возможность во второй раз, и Филлип уверен, что поступил бы точно так же. Потому что так надо, так - правильно.       В следующий миг сильнейший удар, сотрясший помещение, второй раз за последние десять минут отправляет его на пол. Дверь, у которой он стоял, буквально разрывает на части мощнейшей вспышкой энергии из комнаты позади, от грохота практически ничего не видно (грохот, который мешает видеть? ужасно), а дверь к выходу перекрывает сорвавшийся с креплений массивный кондиционер - кто вообще придумал вешать кондиционеры над дверью? А если бы там стоял человек? На ум снова приходит вытекающее из-под ржавого ящика бурое мессиво, и Филлип задыхается, отгоняя непрошеную картинку. Чёрт возьми, слишком много всего происходит в последнее время, слишком много для его истрёпанной в лоскутки психики. Надо уходить, и как можно скорее.       И тут... Лафреск чувствует, как встают дыбом волосы на затылке, когда позади него раздаётся такой знакомый голос, который он надеялся больше никогда не услышать:       - Какое отличное тело!- восклицает Кларенс; за бешеным стуком собственного сердца Филлип может различить звук, похожий на хруст суставов.- И оно - моё...       Вот блядь!       Внутренний цензор срывает напрочь; не то время и место, чтобы беспокоится об употребляемой лексике. Игнорируя протестующе взвывшие мышцы, Филлип рвётся вперёд, обламывая потрескавшиеся ногти вцепляется в край здоровенного белого короба, изо всех сил тянет в сторону. Здоровенная дура едва поддаётся, а в дверном проёме уже маячит тощий силуэт.       - Эй, мартышка,- жизнерадостно окликает его Кларенс,- я тебя вижу.       Какое-то время он изучает лицо затравленно обернувшегося Лафреска непроницаемо-чёрным взглядом, прежде чем выдать - почти удивлённо:       - Надо же, ты такой урод.       "На себя бы посмотрел", вертится на языке у Филлипа, но остаётся непроизнесённым. Смысл? Кларенс всё равно не человек, ему чужды представления людей об эстетике. Люди ему в принципе не слишком-то нравятся.       Всё решает один рывок: отчаянный Филлипа - к тёмному проёму вентиляции, и Кларенса - ему наперерез; для существа, недавно сумевшего обрести собственное тело, двигается он с поразительной скоростью. Пальцы человека едва успевают царапнуть кончиками металл вентиляционного короба, когда резкий рывок за капюшон отправляет его на землю (снова!). Резкий удар спиной о плитку пола выбивает из лёгких воздух, Филлип рефлекторно распахивает рот, но сделать вдох не успевает - на грудь опускается тяжесть чужого тела, и две жилистые руки плотно смыкаются на его шее.       - Видишь, мартышка,- с жутким подобием ласки в голосе воркует Кларенс, умело пережимающий ему кислород (где только успел научиться?).- Теперь у меня тоже есть руки.       Лафреск видит. Точнее - чувствует. Сложно не почувствовать, когда эти самые руки мёртвой хваткой держат тебя за горло, капля за каплей выдавливая жизнь из измученного тела, когда тонкие цепкие пальцы сжимаются, давят, словно пытаясь проломить кадык, прорвать тонкую кожу, дотянуться до ребристой поверхности трахеи. Сил на сопротивление почти нет, но он всё равно пытается освободиться, бьётся всем телом, цепляется ногтями за жёлто-коричневую кожу предплечий, старается выиграть хоть один лишний глоток воздуха. И ему это удаётся - когда Кларенс вдруг позволяет ему сделать вдох.       Перед глазами - непроглядный мрак, яркие вспышки и муаровая полутень. Филлип жадно, сквозь рвущую горло боль хватает сырой холодный воздух станции, втягивает его с некрасивыми всхлипами. Из угла широко распахнутых потрескавшихся губ сочится вязкая слюна.       - Только посмотри на себя, как ты жалок,- пробивается сквозь гул крови в ушах чужой голос.- Пожалуй, я должен поблагодарить тебя, мартышка. Если бы ты меня послушал, я бы до сих пор торчал в твоей черепушке, а так...- словно красуясь, разводит руки в стороны. Косой шрам от вскрытия на груди опасно натягивается, но не похоже, чтобы это доставляло Кларенсу хоть какие-то неудобства.- Упоительное ощущение. Эй, ты меня слушаешь?       Новоприобретённые пальцы Кларенса сжимают подбородок Филлипа, заставляя его повернуть голову и встретить взглядом своё личное проклятие. Другой рукой вирус неожиданно нежно проводит по заросшей светлой щетиной скуле: от прикосновения на коже остаётся липкий, быстро стынущий след. Невольно, Лафреск вздрагивает всем телом. Кларенс растягивает безгубый рот в жутком подобии ухмылки:       - Что такое, мартышка, брезгуешь?- спрашивает он, вновь гладя Филлипа по лицу, словно захваченный ощущением прикосновения к чужой коже.- А представь, каково было мне, находиться в твоём неудобном, примитивном, к тому же уродливом теле. Зато теперь...- мимолётные касания спускаются к шее, где наверняка налились цветом несколько роскошных синяков. Кларенс выглядит почти очарованным, если Филлип хоть немного понимает отображающиеся на жутком лице эмоции.- Такое хрупкое. Я мог бы переломить его одной рукой. Проверим?       Господи, пусть он уже закончит,- бьётся в голове исступленная мысль,- пусть он наиграется и прикончит меня скорее, это невыносимо, ожидание хуже боли, хуже смерти...       - Теперь ты понимаешь, каково это? Когда твоя жизнь в чужих руках, и ты не можешь сделать ничего, понимаешь, ни-че-го, только смотреть?- шипит ему на ухо Кларенс почти интимно; от него пахнет сырой кожей, влажностью и немного - плесенью.- Вы, примитивные создания, можете обучаться только на собственных ошибках. Знаешь, дрессировка мартышек - это так увлекательно,- тихий смешок обдаёт щёку холодом.- Пожалуй, я передумал тебя убивать. Лучше оставлю тебя себе.       Несмотря на всю безвыходность своего положения, Лафреск не может удержаться от того, чтобы закатить глаза. Чего-то подобного ему стоило ожидать. Кларенс отстраняется, вновь ловит его взгляд, и неожиданно подмигивает, совсем по-человечески (господи, у этого тела ещё сохранились какие-то веки?), прежде чем навалиться всем телом. Костистые пальцы ледяными капканами стискивают запястья, тощие ноги сплетаются с его, прижимая к полу. Сколько силы скрывается в этом иссохшем трупе?- мельком недоумевает Филлип, прежде чем с замиранием сердца ощутить, как что-то упирается ему в живот, пробираясь под край куртки. Долго гадать не приходится: он в подробностях успел рассмотреть лежавшее на столе тело. И на здоровенный вырост, напоминающий пуповину, тоже обратил внимание.       Что Кларенс собирается с ним сделать?       - Тише, тише,- увещевает вирус отчаянно дёргающегося под ним человека, без видимых усилий удерживая его на месте.- Когда же до твоих ограниченных мозгов дойдёт, что это бесполезно? Я уже победил.       Быть может и так, но чёрта с два Филлип позволит себе сдаться без борьбы. По его телу пробегает крупная дрожь, когда холодная склизкая плоть касается горячей кожи. Конец этой хреновины елозит туда-сюда, размазывая слизь по животу, пока не нашаривает ямку пупка и плотно прижимается к ней, словно стремясь проникнуть внутрь прямо сквозь кожу.       И Лафреск ничего не может поделать со своим сломанным внутренним цензором, когда с долей обречённости снова думает - вот блядь. Лучше бы Кларенс его придушил сразу, чем сделал то, что делает с ним сейчас.       От места соприкосновения по телу разбегается жар и мелкие колкие судороги; Филлип не может сдержать унизительных поскуливаний, крепко зажмуривается, отворачиваясь. Кларенс рассеянно мурлычет у него над ухом какую-то мелодию, в которой Филлип признаёт свою любимую песню, и от осознания бредовости ситуации коротко истерично всхлипывает. Жар нарастает, боль острыми иглами пронзает внутренности, подбираясь всё выше к заходящемуся в лихорадочном ритме сердцу. Очередная её вспышка отдаётся в поясницу, Кларенс бормочет что-то вроде "нашёл", и Филлип почти спрашивает - что именно - когда понимает, что Кларенс ничего не говорил вслух.       "Именно так, мартышка,- вновь звучит в его голове насмешливый голос.- Я подумал, что таскать тебя с собою целиком будет достаточно утомительно. Ты слишком большой, шумный, не говоря уже о том, что уродливый, и, скорее всего, сдохнешь, свернув себе где-нибудь шею. А так всегда будешь со мной. Думаю, я выделю тебе пару-другую нейронных участков, чтобы ты не заскучал".       Филлипу жарко, больно, не хватает воздуха и очень хочется выругаться вслух, чтобы отделить реальность от наплывающего кошмара. Кончиками пальцев он скребёт по плитке пола в стремлении обрести хоть какую-то опору для меркнущего сознания. Смех Кларенса, голос Кларенса, сам Кларенс - внутри и снаружи. Ядовитым корнем он прорастает в его внутренности, крупицу за крупицей отыскивая и вытягивая его личность наружу из уютного убежища плоти.       Ощущение бытия чистой энергией - так странно... Филлип слабо вздрагивает, когда Кларенс прикасается к его губам в жуткой имитации целомудренного поцелуя, отдающего привкусом безумия и смерти.       "Не волнуйся, Филлип, тебе понравится".       Его мир окончательно скрывает стеной полутени.

<...>

      Человек под ним хрипит, выгибается, упираясь затылком в пол и обращая к потолку распахнутые бессмысленные глаза. Кларенс чувствует, как пульс чужого тела сначала срывается в истеричное стакатто, а затем резко стихает - и только тогда отпускает перехваченные руки. Усаживается, с любопытством заглядывая в остекленевшие глаза, где синее мешается с красным. Проводит рукой по грязным светлым волосам, восторгаясь их мягкостью. Его мартышка, быть может, и уродлива, но стоит признать, что весьма приятна на ощупь.       Проросшие в тело Лафреска выросты "пуповины" один за другим сохнут и отпадают. Они выполнили свою функцию, и теперь Кларенс может почувствовать, как трепещет в его сознании жаркий сгусток мыслей, памяти и эмоций, который в мире людей носил имя Филлипа. Кларенс не создан, чтобы быть одиноким, но жаждет независимости, и сейчас она у него есть.       Он не станет искать встречи с Туурнгайт. С большой вероятностью это приведёт к плохим последствиям. Лучше он поищет выход наружу.       Кларенс очень хочет досмотреть "Эту прекрасную жизнь" - во всех смыслах.