Фортепиано

Каждый вечер я выхожу из дома подышать воздухом. Наблюдаю, как гаснет солнце, как клубятся вокруг него тучи, вдыхаю гнилье отлива. Один поэт сравнивал закат с крышкой концертного фортепиано. Я же могу сравнить его с крышкой гроба. Кажется, когда-то я тоже умел играть, но это было так давно. Я размышляю об этом и вспоминаю тебя: мою ошибку, мою надежду, и неотменную часть моей души. Человек может долгое время жить как во сне, растягивая недели в годы, часы — в дни, превращая свою жизнь в бесконечный замкнутый цикл. А потом появляется катализатор, перекручивающий время не в нашу пользу, бодрящий и пугающий. Кажется, когда-то я играл на фортепиано, хотя на самом деле прошло не так уж много времени, правда? Один год, два месяца и тринадцать дней назад ты вломился в мой покой и перевернул устоявшуюся жизнь, как те шары с искусственным снегом, что продаются в каждом сувенирном магазинчике. Как-то раз после очередного гастрольного концерта, я нашел в гримерке пару новых белых перчаток. Они были сделаны из очень тонкой кожи, видно было, что это работа мастера и стоят они очень много. К ним прилагалась записка со словами «Пожалуйста, берегите ваши руки, чтобы люди и дальше могли наслаждаться вашим талантом. С уважением Д.М.». Мне и раньше присылали подарки, цветы, письма и прочую белиберду, но никогда это не было анонимно, что меня очень удивило. Всем хотелось быть ближе к знаменитости, но никого не интересовал человек. Но, тем не менее,перчатки мне понравились и я с удовольствием начал их носить, а таинственный даритель так и не появился. Прошло некоторое время, я переезжал из одного города в другой, давая сольные концерты или играя с оркестрами. Ах, да, я же до сих пор не представился. Алекс Дерден, композитор и пианист. Тогда мне было двадцать шесть лет, и я хотел всего, чего угодно, кроме скучных рутинных выступлений. Казалось бы, что дальше должен быть рассказ о том, как я крутил девушками и парнями, вел разгульную жизнь светского обольстителя, кутилы и мальчика, дорвавшегося до денег. Короче, типичного представителя бомонда. Не надейтесь даже. Да, я неплохо выглядел, так как того требовала куча людей: от моего гримера и до менеджера. «звезда должна быть красивой», как-то так. Да, у меня были толпы воздыхателей. Только вот, подписав контракт, я стал тяговой лошадью. Двадцать четыре часа в сутки меня таскали по выступлениям, съемкам, интервью и светским вечерам. Не то, чтобы у меня был особый талант, но это никого не волновало, пока я приносил деньги. А они текли рекой ко мне и от меня. К двадцати шести я скопил немаленькую сумму, достаточную, чтобы жить как нувориш остаток своей жизни, а потратил я из нее всего ничего, так, мимолетные расходы. Я был как живой человек, которого хоронят, только вместо крышки гроба захлопывалась крышка фортепиано. Постоянная работа и отвратительный режим надорвали мое здоровье, и на одном из концертов я просто упал в обморок. Когда я очнулся, ощущение было, как будто по мне протопталось стадо слонов: все тело болело, и особенно болела голова. Врачи говорили что-то о обследованиях, опухоли и возможной операции, но я их плохо понимал и скоро снова отключился. Когда я проснулся следующий раз, в палате никого не было, в тишине раздавался мерный писк каких-то приборов, а за окном светила луна. Если бы не она, я бы тогда его и не заметил. Силуэт человека, сидящего у моей кровати. По дыханию я понял, что он задремал. Мне совсем не было страшно, хотя, с логической точки зрения весьма странно найти в своей палате незнакомого человека. Я решил, что, наверное, он так замерзнет, и нужно укрыть его пледом. Но только я встал, как ноги подкосились и закружилась голова, я только успел подумать, что сейчас ударюсь головой о угол тумбочки у кровати, и зажмурить глаза. Секунда, две, три... удара не было, а меня обнимают чьи-то руки,сильные и... Теплые. Тогда я подумал, что ко мне уже тысячу лет никто вот так вот не прикасался. - Глаза можно уже открыть. - музыкальный слух сразу определил этот голос как «приятный» и «завораживающий» А на меня смотрели красивые серые глаза, и была в них какая-то непонятная грусть и даже тоска. В сердце что-то ёкнуло, а в голову вкралась тревожная мысль, уловить которую я так и не смог. - Привет. А я тут подумал, что тебя надо укрыть, а то замерзнешь. - я пытался улыбнуться, но вышло как-то нервно. - можешь уже отпустить, я в порядке, честно. Но вместо того, чтобы просто отпустить меня, он молча взял меня на руки, словно я не весил ничего, и уложил в кровать, и еще и одеялом укрыл сверху. - Вы не должны напрягаться, пожалуйста. - Ладно. Спасибо конечно, но кто ты такой, и что делаешь в моей палате? - почему-то я начинал злиться, хотя это и было беспричинно. - Простите. Я — Дэвид Морринг. И я просто не мог не прийти, когда узнал, что вы попали в больницу. - и тихо добавил: - Я... я был на всех ваших концертах. - О, фанат, значит. Но ко мне в палату никого не должны пускать. - Я пробрался тайком. - а я-то думал, что тише говорить уже невозможно. - Я уйду, если мешаю вам. - Да сиди уже, фанат. - Я посмотрел на свои руки: перчатки кто-то снял. - Не видел здесь нигде белых перчаток? Мне неуютно без них. - Вы! Вы и правда их носите? - Так это ты «Д.М.»? Я так и думал. Да, они мне очень понравились. - своим эмоциональным ответом он подтвердил мою догадку. И я бы радовался и дальше, если бы голова не закружилась снова. - Раз уж ты смог пробраться ко мне, может ты знаешь, какого черта я здесь вообще делаю? - Вам... не сказали? Но почему? - казалось, он был сбит с толку. - Да мне говорили, но я был не в лучшем состоянии для усвоения информации. Говори, я же вижу, что ты знаешь. - У вас опухоль. - вот откуда такая грусть в голосе. - И они не знают, как она повлияет на ваше состояние. Машинально я поднял кисти перед собой. - Видишь, они не трясутся, значит пока все нормально. - Но ваше здоровье! Вам нужно прекратить гастроли, иначе может стать хуже. - Мальчик, о чем ты говоришь. У меня есть контракт и его нужно выполнять. - мне было тошно это осознавать, но такая вот она — жестокая реальность. - Тогда.. тогда позвольте мне следовать за вами и быть опорой! - Оставь, ты совсем не знаешь меня, как, впрочем, и я тебя. Можешь считать, что всего этого разговора не было. Удивительно, как быстро менялось его выражение лица: злость, грусть, снова злость, но уже не обращенная ко мне, и мрачная решительность. А потом он молча развернулся и вышел из палаты. После месяца обследований, врачи вынесли вердикт, что пока опухоль не опасна, прописали мне какие-то таблетки и отпустили. Я вернулся к работе. Морринг больше не появлялся, но что-то подсказывало мне, что эта решительность во взгляде в конце нашего знакомства была неспроста. Первый концерт после месячного перерыва. Полностью забитый зал, овации и восторженные глаза зрителей. Мне стало плохо во второй половине выступления, но, собрав волю в кулак, я все-таки смог доиграть композицию,поклониться публике и на трясущихся ногах доползти до гримерки. В глазах стоял туман, и я просто завалился на небольшой диванчик. Жутко хотелось воды. Я открыл глаза и уже хотел позвать кого-нибудь, чтобы мне принесли по-пить, как увидел перед собой стакан воды на подносе. - Я подумал, что вы захотите пить. - не узнать этот голос я просто не мог. Ты?! как ты попал сюда? Мне же выделили лучшую охрану. -Я... у меня свои методы. - почему-то, его голос был очень грустным и охрипшим. - Выпейте, вам полегчает. Как мне бы не хотелось его прогнать, но я не мог отказатьсяот такой заботы. - Спасибо, правда полегчало. Но это не позволяет тебе преследовать меня и вламываться в мои аппартаменты. - Я дал себе слово, что буду заботиться о вас. Не стоит. Можешь уходить. - наверное, я поступил с ним жестоко, вот так выгоняя, но я не доверял людям. Никому, кроме себя. - Как пожелаете. - -и вот так просто. Он встал и ушел. Так продолжалось примернодве недели. Каждый день, после каждого концерта, он оказывался у меня в гримерке. Приносил воду, холодное полотенце, помогал дойти до диванчика. И молча уходил. Пока я как-то раз не подслушал разговор двух охранников в туалете. - Представляешь, Джо, он таскается к этому пианисту уже две недели. Чокнутый. Его поимела уже половина охраны. - Да ты шутишь, быть подстилкой только чтобы увидеть этого музыкантишку. - Серьезно, слышал бы ты, как он кричит, когда я деру его в туалете. Такой голосок... ну точно что баба. Я не мог это дослушать. Я вел себя как.. как.. мерзкий неблагодарный идиот, а он, дурак, терпел такое!. Игру в тот день, люди вспоминают с восторгом. Так яростно и сильно я не играл еще никогда. И никогда так не выдыхался. А он снова был в гримерке. На этот раз я не мог не заметить ни смятую одежду, ни растрепаные волосы, ни распухшие губы. - Сядь! - не желая того, рявкнул я. - Извините, я лучше постою. - Я сказал сядь! Минутное колебание, и он садиться рядом, отворачивая лицо, чтобы я не заметил гримасу боли. Но в этой комнате слишком много зеркал... - Мальчик, сколько тебе лет? - гнев понемногу проходил, и я старался говорить ласковее. - Двадцать два. - и так, чтоб я не услышал, добавил:- будет, через месяц. - Двадцать один, значит. - я ухмыльнулся. - У меня хороший слух. И зачем тебе это надо, а? - Я... Мне нравится ваша игра. Ваши руки. Я люблю смотреть, как вы играете. - И это того стоит? Быть подстилкой для того, чтобы прислуживать такой сволочи как я. Доволен? - Мне всеравно! Пусть и так, пусть такая цена! Я люблю вас! Я хочу быть рядом. Он отвернулся, но я видел, как дрожат его плечи, и, честно говоря, был в шоке. Он поставил меня в тупик, теперь я просто не могу оставить все так, как есть, что-то шевельнулось в моей душе тогда. Захотелось обнять его, и я уже протянул руку, но услышал тихие всхлипывания и... не смог. Ради меня он терпел такое, и я не мог теперь вот так просто обнять и сказать, что все будет хорошо. - Больше тебе не прийдется этого делать. Я не хочу... - наверное, в моем голосе было слишком много холода, и он перебил меня: - Пожалуйста! Не запрешайте мне видеться с вами! Я не вынсу этого! - Я не хочу, чтобы ради меня кто-то шел на такое. Я дам тебе пропуск, и теперь ты всегда будешь рядом со мной. А эту охрану я уволю. Спасибо! Спасибо вам! Я не буду мешать, я стану тенью, я... Я взял его за подбородок и повернул к себе. Несколько минут я просто сидел, вглядываясь в его гла, который вдруг стали темными, как грозовое небо. А потом поцеловал его. Это был мой первый поцелуй: неуклюжий, смятый и короткий, но Дэвид еще долго смотрел на меня удивленными глазами, пока я не начал смеяться, а затем и он. Так мы и просидели до утра, - юноша с заплакаными глазами и музыкант с ужастно усталым лицом, - разговаривая о жизни, о прошлом и о музыке. Оказалось, что Дэвид сбежал из дома, чтобы ездить вслед за мной и слушать мою игру. Кагда я спросил, на что же он жил, он отвел глаза и не стал отвечать на мой вопрос. Сердце сжалось, когда я представил, на что он пошел, чтобы следовать за мной. И чтобы купить мне те перчатки, которые теперь стали для меня чуть ли не священны. И мне захотелось баловать его. Мы часто сбегали, чтобы погулять по городу, я дарил ему всякие безделушки, а он плел мне корону из цветов и называл меня «его цветочное высочество». А потом мы забредали в парк, туда, где мало людей, и долго лежали на траве, целуя друг-друга. О сексе мы не говорили. Просто, думаясколько ему пришлось вынести, я не мог позволить себе что-то такое. Я видел и понимал, что Дэвид, возможно, хочет этого, но переступить черту не решался. Не хотел причинять боль. Так вот прошел еще месяц короткой истории, но перед развязкой читателю возможно будет интересен один эпизод. День рождения Дэвида. Если честно, я так и не знал точно, когда у него день рождения, и, естественно, не приготовил никакого подарка. Я сидел в кресле с книгой не коленях и дремал, когда пришел Дэвид. - Алекс. Ты не спишь? - ммм. - А у меня сегодня день рождения. - Ммм. - когда до меня дошло, я все-таки проснулся. - Что? Почему ты мне не сказал? - а он просто пожал плечами. - Ладно. Что ты хочешь, чтобы подарил тебе? - Я долго думал. Но так и не смог выбрать подарок такой, чтобы он всегда был со мной. Кроме одного. Ты будешь со мной сегодня? - Но я и так с тобой. Может подарить тебе кулон? - Не притворяйся. Ты понял, о чем я. - но я не могу... я... - Это все потому, что я противен тебе, да? Из-за того, что я делал с этими... с ними всеми?! - на его глаза начали наворачиваться слезы. - Что? Нет, конечно же нет. Просто я боюсь. Причинить тебе боль. Я не хочу быть как они! - Но ты не они. Ты... Я думал, ты меня любишь. Он уже почти дошел до двери, когда я позвал его. - Вернись. - ком в горле с трудом удалось проглатить. - Пожалуйста. Он вздрогнул, но вернулся. Сел мне на колени и поцеловал. И мне окончательно снесло крышу. Его запах, корица и шоколад, его кудрявые волосы и глаза, в которых хочется утонуть. Дрожащими руками он расстегивал на мне брюки, пока я разбирался с его рубашкой . Я выцеловывал на его теле целые узоры, а он весь дрожал от каждого моего прикосновения. Тогда я подумал, насколько же он хрупкий на самом деле. Сокровище. Несколько минут, кажущихся вечностью, и одежда летит к чертям, а я могу наконец любоваться его телом, на котором уже проступают засосы. Мои отметины на моей собственности. Он облизывает пальцы и тянется к своей попке, чтобы подготовить вход. Отвожу руку, целуя ее. Сам, я все должен сделать сам. Осторожно и медленно, я растягиваю его, а он дрожит и тяжело дышит. И ему и мне тяжело сдерживаться, но вот я вытаскиваю пальцы, и он привстает, слегка поводя бедрами, чтобы я мог войти... Что чувствует человек, сливаясь с тем, кого любит? Это не так уж и просто описать словами. Чувство единения и счастье. Он — твой, ты — его. Как-то так. Это был май: за окном бушевала гроза, а в маленькой квартирке в Париже мы отдавались друг другу без остатка, снова и снова, пока не осталось ничего, кроме усталости. После этого было еще три месяца счастья. Было жаркое лето, было миллион воспоминаний, как грустный так и запредельно счастливых. А потом мне стало хуже. Вот так просто. Помню, как мы гуляем по парку, сильную боль в голове и как проснулся уже в больнице. Помню растрепанного Дэвида и его заплаканные глаза, врачей, которые говорят, что опухаль начала рости и что возможно нарушение моторики. Осмотры, лекарства, еще осмотры. И слова, так легко произнесенные врачем: «вам осталось примерно пол года». Хуже меня это перенес Дэвид. В один момент его идол умер: я видел, как больно ему смотреть на мои трясущиеся руки. Он стал хмурым, резким и теперь иногда кричал на меня. Последний раз, когда я его видел, мы ссорились. Он кричал, что все должно было быть не так, что он любит не неможного умирающего калеку, а великого музыканта, что ему не нужно то, чем я стал сейчас. И я прогнал его, а после пожалел. Начал усиленный курс лечения, таблетки, химиотерапия. Я надеялся, что не все еще потеряно. А когда руки уже перестали дрожать, в мою дверь постучал почтальон и отдал мне письмо, на котором был только мой адресс: «Дорогой Алекс, я знаю, что причинил тебе невыносимую боль, и что ты вряд ли захочешь меня простить. Каким болваном я был! Знаешь, когда я кричал на тебя, я и вправду думал, что люблю музыканта, но не человека. Я поступил ужастно, а, когда понял свою ошибку, было уже слишком поздно. Я не могу показаться тебе на глаза, ведь я разрушил все, что между нами было. Я, я сам. Понимаю, что ты уже не простишь меня, потому что я и сам себя простить не могу. Ты умираешь, но знай, ты будешь не один. Я буду ждать тебя там, как ждал в гримерке после каждого выступления. Я люблю тебя, Ал, тебя, а не фортепиано. Твой Дэвид» Вот так глупо судьба распоряжается чужими жизнями. Я не заметил, как по моим щекам текли слезы, падая на бумагу. Мой мальчик, он думал, что я никогда не прощу его, а я и не думал обижаться. Он думал, что я умираю, когда я шел на поправку. Какое-то время я размышлял, не стоит ли мне присоединиться к нему, если уж смысла жить у меня не осталось. Но я трус. Я не смог, за что ненавижу себя до сих пор. Мою болезнь вылечили, но к музыке я так и не вернулся, просто не мог играть, зная что он этого уже не услышит. Некоторое время меня преследовали все эти фанаты, менеджеры и кто там еще наваривался на моей игре. Тогда я согласился на один концерт, но пред этим сделал маленький рычаг, чтобы при нажатии клавиши крышка падала. После этого играть я уже точно не мог и от меня отстали. И начали называть психом. А я, знаете, ужестно жалел, что до сих пор нахожусь в здравом рассудке. Все, что осталось у меня — это потрепаные перчатки. Каждый вечер я одеваю их и иду на побережье. Закат приносит спокойствие, но я могу думать только о том, когда уже захлопнется моя крышка фортепиано...