Сломанные куклы

Закрыть глаза. Глубоко вдохнуть. Сделать шаг вперёд и ласково улыбнуться. Монстры – это такие же люди, мало чем отличающиеся от них, стран, за исключением внешности. Они же куда большие монстры. Всё монстры когда-то были людьми. Все душевнобольные – монстры. Он сам – монстр в человеческом обличии. Он сам – душевнобольной. Пруссия отшатывается в сторону; Канада падает от удара где-то за спиной Италии; Романо дёргает Италию за плечо, но итальянец игнорирует; Испания отталкивает Романо от Венециано; Америка и Англия где-то в стороне – Италия их почти не слышит, но знает, что Англия уже мёртв, а Америка сходит с ума от горя; Япония только молча кивает Италии, хлопает по плечу и отходит – ему совсем не страшно, нет, он не боится Венециано, он его понимает – Китай мёртв, и Японии больше не нужно ничего бояться. Все остальные мертвы – и уже никому не стоит бояться. У монстра большие чёрные глаза – это бездна, в которую можно провалиться только тогда, когда ты понимаешь его. А Италия понимает. Понимает лучше всех. Чтобы стать монстром, чтобы стать такими, как они – недостаточно быть страной, недостаточно столько сотен, тысяч раз бывать во временных петлях. Надо помнить – помнить и запоминать, быть уверенным в том, кто ты есть. Понимать, что ты есть. Италия не знал, что и как случилось с монстром, был только уверен – косвенно, но он был знаком с тем, кем было раньше это существо. Италия шагает ещё ближе, улыбаясь шире – нет, сейчас это не приступ сумасшествия, нет этого страха и отвращения, застилающего глаза, горечи. Он просто понял. Понял и решился. «Если боишься – проиграешь. Если проиграешь – умрёшь» – так учил его Людвиг. Его любимый и родной, иногда жестокий и самоуверенный, иногда слишком правильный. Мёртвый – столько петель подряд. Он уже привык к душевной боли. Он улыбается, когда видит, как умирают другие. Он улыбается, думая, что так будет лучше для них. Но это их только пугает. Уже совсем недетское лицо с ранами и шрамами; искусанные, обветренные губы; выцветшие, медово-карие глаза, лишенные боли и сожаления; тонкие запястья в синяках и шрамах, опухшие пальцы и гниющие раны, которые не успели обработать. Таков облик монстра. Больного не только душой, не только разумом, но и телом. – Хватит, – спокойно, вполголоса приказал Италия, закрыв глаза, больше не улыбаясь. Монстр замер, а остальные воплощения – за спиной Венециано. – Я отказываюсь от нашего уговора! – Феличиано! – испуганно вскрикнул кто-то за спиной. – Ты… больше не хочешь выжить? – голос был мерзкий, чудовищный. Казалось, Монстр с трудом выталкивал слова из своего горла. – Не хочу, – снова умиротворённо улыбнулся юноша – которому уже много тысяч лет… – Они тоже «не хотят»? – голос резал уши, но Венециано терпел – ему не привыкать. – Они считают, что хотят. Но я-то знаю. – Венециано!!! – закричал кто-то над ухом, но монстр одним метким ударом откинул вмешавшегося. – Почему ты так думаешь? – Италии, казалось, безразлично, что случилось с Романо, пытавшимся вразумить младшего брата. Только в груди опять тупая боль. – Они сломлены. Сломаны, как фарфоровые игрушки в руках маленького, неуклюжего ребёнка. В следующей петле количество их воспоминаний увеличится – и они сломаются. Станут, как я. Станут, как мы с тобой. Я не хочу для них такой участи. Если я не сумею их вывести и всё, что случится – это их безумие, то лучше пусть они погибнут тут. Ни Япония, ни Америка, ни Пруссия – не возражают. Кику и Альфред разделяют чувства Венециано, а Гилберт… Гилберт просто знает, что Италия прав. Жить они уже не стремятся. Исправлять что-то – слишком больно. Только Испания и Романо всё ещё не понимают. Испания – начал понимать, но… Но объяснить это Романо – слишком сложно. – Тогда верни дневник, – приказывает Чудовище. Италия согласно кивает, достаёт из широкого кармана военной формы выглядывающий, потрёпанный дневник в коричневой кожаной обложке, протягивает существу. – Ты свободен от своего обещания. Было весело, – искренне, насколько это возможно, говорит Монстр. Италия отступает на шаг – одним ударом огромной когтистой лапы ему сносит голову. Романо кричит, Испания всеми силами пытается удержать его на месте. Остальные пытаются сражаться, но это всего лишь остаточный рефлекс. Ничего более. Уже не попытка выжить. Феличиано Варгас прав. Они уже живые трупы. Сломанные куклы.