На третьем этаже

Когда Ньют успел сказать другу свой адрес, он уже и не помнил точно. Возможно это когда-то случайно проскользнуло в разговоре, и вставлено было в до того неприметном местечке, что сам Ньют не заметил, как рассказал, где он живет, какая у него красивая улица, и с какой стороны выходит окно. Зато Томас, кажется, все запомнил, может быть даже записал куда-нибудь себе сразу после того телефонного разговора. Кстати говоря, не первого, и наверняка не последнего. Он обожает слушать рассказы Ньюта. Тот мог часами говорить о природе. Он часто будил Томаса ранним утренним звонком и восторженно шептал о чем-то, что произошло. Делился всеми своими утренними мыслями. Утро у него всегда начиналось рано, но Томас кажется и не возражал уже. Он терпеливо выслушивал все верещания Ньюта, изо всех сил старался не заснуть. За столько месяцев он уже усвоил, что стоит только зевнуть, лечь куда-нибудь и на секунду прикрыть глаза, или хотя-бы посмотреть на кровать, как сразу же начинает клонить в сон. Поэтому Томас перед сном клал телефон в дальний угол комнаты, чтобы по пути к нему успеть хотя бы открыть глаза и размять затекшие во сне суставы. Его еще невозможно раздражал тот факт, что с такого расстояния звонок Ньюта он слышит, а будильник нет. В этом то и была основная проблема, все остальное было совершенно неважно. Ньют всегда все рассказывал Томасу. Долго мог говорить о какой-то птичке, пролетевшей у окна, птичке, которую Ньют видит буквально каждый день, а Томас и названия – то её не знал, а перебить парня и задать ему такой глупый по сути вопрос обычно не решался. Ньют действительно рассказывал Томасу все. Он делился своими мыслями, переживаниями, самым сокровенным, что только было у него на душе, и брюнет совершенно не понимал, чем он вообще заслужил такое доверие. Каждая удачная мысль, каждый факт, возникающий в голове Ньюта позже узнавал Томас. Он был открытой книгой, в которую Ньют каждый божий день записывал все, что увидел, особенно если это вызвало у него какие-то эмоции. Последнее время Ньют был вообще чересчур уж эмоционален. Как-то раз, неделю назад, а может и половину, он разбудил Томаса в пять утра. Тот тут же вскочил, почти по привычке, чуть не навернулся с кровати, запутавшись в одеяле, что-то все мычал, что он сейчас подойдет, и, наконец, добрался-таки до своего гаджета. Увидев высветившееся «Ньют», Томас сделал глубокий вдох и потер переносицу. Когда ему с самого пробуждения вливали в еще не разогретую голову столько информации, он еще до обеда мог ходить контуженный. Заваривать себе кофе, думая о том, что там сказал Ньют о запахе деревьев, проходить мимо зеркала и пугаться собственного отражения, спотыкаться об мешки под глазами. Все это было до невозможности привычным, и Томаса настолько перестало все это злить, что его график уже давно подстроился под режим «Спи, все хорошо, но будь готов к весьма долгой ночной лекции». Тогда Ньют всего лишь позвонил сказать, что птицы начинают петь не в три часа, а в два тридцать. Тридцать минут разницы, ошибочная догадка разбита жесткой рукой суровой истины, но Ньют может растянуть разговор об этом хоть на целый день, если потребуется. И каждый раз Ньют звонил не просто так. У него действительно была причина разбудить Томаса. То кошка заберется на дерево, то птицы совьют гнездо, то облако похоже на кролика. Это же все важно. Если даже не очень, то все равно намного важнее сна Томаса. Как-то раз Ньют отметил, что это печально – видеть, как общество перестает чувствовать красоту вокруг себя. Темные ветки дерева, колышущаяся листва. Томас сам нередко признавался себе, что тоже ничего этого не замечает и не видит. Да, признавался себе. Ньюту? Да не в жизнь. Что-то Томасу вообще не верилось во все эти рассказы. Они все звучали чересчур уж фантастично и рассказывались со странной интонацией, каждый раз Томас вслушивался не в саму суть рассказа, а в голос Ньюта. Он любил этот голос, в словах, сказанных которым, проскальзывал акцент. И Томас все свое внимание направлял на этот голос, цеплялся за него, и поглощал каждую его нотку. И было совершенно не важно, о чем вообще рассказывает Ньют. Томас совершенно не стыдился этого факта, он уже давно понял, что точно никогда не сможет полюбить природу. Ньют не знает, что Томас не чувствует её красоты, и не хочет даже попробовать. И он рассказывает, рассказывает, буквально обо все всем на свете он уже успел поведать Томасу. И о какой-то странной скамейке, и о дереве, и о молочнике Джимми, который каждое утро здоровался с Ньютом по-разному, и каждое утро только пожимал плечами на все вопросы парня о погоде. О погоде. Это вообще отдельный разговор. Кто-то не любит дождь, кто-то снег, а кто-то палящее солнце. Томас не любил все перечисленное. Опять же, из-за Ньюта. Тот вечно зовет его прогуляться, какая бы погода не была, плевать, если колючие снежинки летят прямо в лицо, или холодные капли дождя падают на руки, а стоит Томасу замахать руками и проворчать что-то насчет того, что у него слабый иммунитет, как начиналась новая лекция, на этот раз совершенно на другую тему. Что-то насчет здоровья. Как обычно. Томасу было плевать на свое здоровье, лишь бы его слабость не мешала ему. А теперь она напоминала о себе всегда: каждый раз после очередной бессмысленной вылазки на природу Томас начинал болеть. Он долго ходил, кашлял, все ему казалось, что в горле какой-то комок, который не дает не то, что пить, есть и глотать вообще, так еще и дышать. И избавиться от него никак, и серьезной болезнью это не назовешь. Самолечение – один из выходов. Именно к нему чаще всего и прибегал Томас. Этому научил его Ньют, как ни странно. Тот уже давно не верил в современную медицину, каждый раз ему попадались ужасно нахальные доктора, которых он запомнил на всю жизнь и теперь ставил в качестве плохого примера, наглядно иллюстрируя тем самым свое мнение о больницах. Ньют даже обещался помочь Томасу, сказал, что тот может позвонить ему в любое время, и блондин примчится с кучей лекарств и отваров, у него дома есть целая книжка, в которой подробно описаны народные средства, и эта книжка, как сказал сам Ньют, держится у него по наследству чуть ли не от прабабушки бабушки мамы. Ньют любил все преувеличивать. Томасу народные средства редко когда помогали, но Ньют оправдывал это все тем, что Томас просто ни во что не верит. Ни в чудодейственность трав, ни в собственное выздоровление. На это парень лишь закатывал глаза или пожимал плечами, глупо улыбаясь. Он сам уже давно знал, что Ньют тоже когда-то пытался лечиться народными средствами, в конце концов ему помогли таблетки, которые заставил его выпить Томас. Ньют продвигся в самолечении, любил традиции, поэтому каждый раз, начиная болеть, хватался за народные средства, и только потом бежал в аптеку. Томас ловил каждый звонок от Ньюта. Каждый. Брюнет однажды все же сказал своему другу, что у того есть один настоящий талант, от которого, как ни крути, никуда не спрятаться и не скрыться. Он словно знает, когда Томас занят, и именно тогда звонит. Ньют на такие слова лишь рассмеялся и сказал, что это происходит просто потому что Томас постоянно занят. У него все время какие-то дела. Ньют сказал в свое оправдание, что не может точно знать, когда Томас в душе, когда он спит, когда ест, когда он на какой-то важной деловой встрече. Томас никогда не ругал Ньюта, не отчитывал его за то, что тот совершенно не думает о том, что Томас может быть действительно занят, и из-за какого-то бесполезного звонка у него могут быть большие проблемы, нет. Это было ни к чему, Ньют бы все равно ничего не понял. Томаса это перестало злить, теперь это его только забавляло. Ньют начинал себя очень странно вести, когда понимал, что его действия как-то задевают окружающих, или ставят их в неловкое положение, к примеру. Когда они ходят в общественные места, это тоже проявляется. Ньют не мог не дать чаевые, или не помочь поднять что-нибудь, не уступить место даме. Если он наступит кому-нибудь на ногу, то тут же начинает смущаться и извиниться. Никому не нужны извинения, сущий пустяк, но Ньюта это очень волнует. Слишком много эмоций, как и сказал Томас. Выбираться в общественные места у них получалось редко. В большинстве случаев Ньют закрывался дома и занимался чем-то странным. Томас не знал, чем именно. Когда он спрашивал об этом, Ньют лишь грустно улыбался и качал головой, говоря при этом, что все нормально. Этого было вполне достаточно, чтобы понять, что нужно действовать. И Томас действовал. Ньют доверял Томасу. Доверие — это важно. А, точнее, — это всё. Он совершенно не стеснялся говорить Томасу обо всем. Секреты, неудачи на личном фронте, унижения, которые приходилось переживать – все это блондин рассказывал своему другу. Ему нравилось это делать. Почему-то никогда он не получал такой поддержки, которую он получил за все время от Томаса. Огромная порция радости с каждым звонком. А потом звонки стали ни к чему. Томас просто совершенно случайно услышал адрес Ньюта. И он пришел к его дому. Совершенно без стеснения начал кричать на всю улицу, звать Ньюта, но окна того, как ни странно были закрыты. Третий этаж, свет выключен, занавески задернуты. Томаса это испугало. Помнится, Ньют рассказывал, что никогда не закрывает окон, и все приходящие к нему домой люди жалуются на то, что от солнечного света в этой комнате буквально жжет глаза, настолько все было светлое. Но не в те дни, когда Ньют грустил. Томас бродил вокруг дома и ворчал, едва сдерживая эмоции. Ни одного! Ни здесь, ни около куста, ни у дороги. Это улица, так почему же здесь его нет? Томас издал расслабленный вздох. Нашел. Подобрав с земли камень, Томас побежал обратно к окну. Ничего необычного, просто другого способа достучаться до этого невменяемого нет. Он совершенно глух, как думал Томас. Секунда, другая. Размах, и Томас швыряет камень как можно выше и дальше, в сторону окна Ньюта. Он никогда не планировал попадать именно в окно. Он всегда чудом не попадал в стекло. То камень попадет в раму, то в стену,то в дерево неподалеку. Ньют все равно слышал странный стук. Раньше он удивлялся, а теперь точно знал, какой ночной гость к нему пожаловал. И плевать он хотел на соседей, которые зачастую жаловались на то, что у его друга совершенно нет голоса, и говорили не раз, что ему не то что медведь на ухо наступил, скорее целый слон. Ньют лишь пожимал плечами и уверенно отвечал, что немного практики, и серенады Томаса будут исполнятся куда лучше. Томас пел. Что-то странное, иногда придумывал к знакомым мелодиям слова прямо на ходу, отчего текст получался глуповатым и корявым. Он иногда и пританцовывал, чтобы уж точно поднять настроение другу. Ему ну просто не верилось, что у таких людей, как Ньют, может когда-нибудь быть плохое настроение. Томас так обычно веселил Ньюта. Тот открывал окно, слушал, иногда хохотал от какой-нибудь особенно смешной строчки, спетой невпопад. В такие моменты он понимал, что и другого ему ничего не надо. Достаточно этого странного парня, который совершенно спокойно слушает любую чушь, сказанную Ньютом о природе, который просыпается от его звонка лучше, чем от будильника, который странно улыбается после трех кружек кофе, который любит запах свежескошенной травы, и которому на ухо наступил слон. Или даже два. Одновременно.