Радуга

Люди часто забывают о том, какие разные вкусы бывают у личностей. Одни любят молоко с морковью, другие на дух не переносят лилии. Это все формирования чего-то большего, чем есть на самом деле. Так же, люди все время будут спорить о вечном, например, как гомофобия это стиль жизни, или доказательство того, что ты идешь наперекор вселенной. Мы можем думать, что это никогда нас не коснется, но посудите сами, вы наверняка хоть раз садились за чашечкой кофе или чая утром, и пролистывали все эти гнусные статьи в желтой прессе. Человек не должен отрицать своей испорченности, тогда что он за человек? У всех монет есть двойная сторона, тогда почему у человечества должна быть всего одна? Светлая и не порочная. В чем тогда смысл всего, что с нами происходит, если в конечном счете, это приведет к одному свету. Я не какой-нибудь мыслитель, и не философ, я просто тот, кто правда не понимал своей тупости раньше. В моих мыслях никогда не было ничего черного, по отношению к тебе. Мои глаза всегда видели тебя во всем белом, когда по истине, ты был не более, чем лжецом. Когда мы встретились, я знал, что это все обернется мне очередной задницей, но твое: «Привет, я Зейн», стало толчком для меня. Это стало моим напутствием и надеждой. Мне не хотелось говорить тебе насколько ты чудесный, чтобы не разрушить то, что мы имели. Моя душа не хотела, чтобы все это рассыпалось, как карточный домик под ветром. Но в конце, я знал, либо мы умрем, либо останемся ни с чем. Я был бы слишком глупым, если бы предполагал, что все закончится именно похоронами, ведь так? Твои глаза цвета жгучего пепла всегда вводили меня в заблуждение. Мне всегда хотелось узнать, если я прикоснусь к ним, я обожгусь или растаю? Ведь кто бы что не говорил, это разные вещи. Помнишь наши разговоры на крыше? Мы были теми еще мечтателями. Ты всегда хотел стать молнией во время дождя, но я всегда скрывал, что хотел быть для тебя радугой после. Может если бы я извлек в твоих словах больше лжи, то все было относительно не плохо? Мы бы так же критиковали форму футбольной команды нашей школы, ели мороженное, когда болело горло, и пели под проливным дождем. Все было бы не так прозаично, если бы я не был так слеп. Я помню то время, когда я спрашивал тебя о том, где бы ты хотел находиться в будущем, ты никогда не отвечал, только в ту ночь, когда все пошло по швам, ты сказал, чтобы хотел быть там, где ты будешь моей радугой после дождя. Жаль, что ты не догадался, что уже был ею. Слушать твое ворчание по утрам, когда мы были в летнем лагере, было бесценно. Ты всегда просил меня заткнуть свой рот, и идти подальше от своей кровати, чтобы звук скрипящего пола не был так отчетливо слышен. Наша вожатая всегда выгоняла нас с обедов, потому что мы так и норовили бросаться едой друг в друга, но нам было все равно. Мы смеясь выходили со столовой, и бежали к озеру, чтобы смыть остатки каши с волос. Это было по истине волшебное время, но почему же я думал, что так будет всегда? Все те слова, которые мы говорим друг другу, будут всегда произносится, а те общения, которые мы скрепляли мизинчиками — выполняться? Мой мир всегда был открыт для тебя, но я никогда не хотел, чтобы ты вступал в него. Логично, правда? Я не хотел, чтобы ты рушил моих мечт о великом, и мыслей о вечном. Это было такое мое, что у меня не было сил, отдавать это тебе. Но я отдал. Все до последней капли. И я помню, как бился в истерике, у себя дома, когда узнал, что ты все растрепал своей подружке Датси. Она узнала все, что я так стрепетом рассказывал тебе на тех крышах. В тот момент я понял, что белое и черное не так хорошо сочетаются, как все говорят. На следующей день, я больше не заезжал за тобой до школы, и не отвозил попить соку после нее. Мы не встречались глазами в толпе, и не подходили к друг друга более, чем на 5 метров. Эта связь, была разрезана огромными ножницами предательства. И я правда не хотел возвращать этого всего, потому что в моей жизни было много зебр с жирными черными полосами, тогда почему я должен избавлять себя от жирных белых? После четырех месяцев взаимного игнора, ты сел со мной на лужайке перед школой, когда я подвернул ногу на тренировке. Ты просто молча выхватил у меня из рук эластичный бинт, и начал обматывать мою больную ступню. Это был не очень впечатляющий момент, и я не должен был думать о нем постоянно. О том, как были нахмурены твои брови, и о том, с какой заботой твои руки колдовали с моей ногой. Но я думал. Каждый раз, когда я видел тебя, я вспоминал новую деталь того случая. Как будто ты подкидывал мне картинки, а я их приветливо принимал. И весь пазл, который я так долго собирал, начал близиться к завершению. Я вспомнил, тот момент на крыше, когда я практически засыпал, ты говорил мне, чтобы я никогда не верил в то, что ты можешь предать. И поднес свой мизинец к моему и скрепил. И я перестал. Только было слишком поздно, ты уже уехал с Датси домой, а на следующее утро, не смог сделать и вдоха. И тогда я понял, что должен был быть слишком глупым, чтобы понять, что все закончится именно цветами на твоей могиле.