Хрустальный зал

Солнечный свет сюда не проникает. Ледяной грот плотным куполом укрывает это место от внешнего мира. С потолка свисают ажурные, как снежинки, люстры. От них исходит мягкий холодный свет, и этого достаточно. Здесь тихо, только размеренный звук капели где-то в глубине. Звон серебристой воды похож на стук сердца. Кап-кап. Кап-кап. А может, это и есть моё сердце. Мой тонкий пульс. Перекрой щель в потолке, и капель остановится. Прекратит работать сердце. Прекратит существовать душа… Байки о бессмертии – сказки против страха смерти. Я здесь лишь сознанием. Там, снаружи, я смотрю в потолок и пытаюсь не двигаться. Здесь же, в глубине своего сознания среди хрусталя я ищу источник собственной боли. Я медленно прогуливаюсь по залу; то тут, то там появляются хрустальные статуи. Они холодны и безразличны ко мне. Они – неподвижные памятники моих страданий. Страшно прекрасны и невыносимо циничны. Набредаю на одну из них – это моя мать. Она улыбается, ее объятья распахнуты и ждут момента подарить всю материнскую любовь. Осторожно обнимаю её, не надеясь на то, что ее руки погладят меня по спине, прижмут ближе. Вместе с этим я чувствую боль. Мне было семь лет, когда мать поставила передо мной выбор между ней и моим отцом. Я ее выбрала, но это сделало мне больно. Маленькая девочка, что бессильна перед распрями родителей. Не могу заставить маму разлюбить другого мужчину. И сейчас, глядя в реальности в потолок, понимаю, что боюсь создавать собственную семью. Следующая фигура – дедушка, которого я называла Бабай. Худой высокий мужчина. Его лицо давно не молодо, доброжелательный прищур глаз, на левой щеке у носа большая родинка в виде бусинки. Бабай сидит в кресле и будто приглашает меня погрузиться в детство. Я тихонько сажусь ему на колени, обхватив шею рукой. Я нажимаю пальцем на любимую родинку и хочу слышать, как в детстве, от деда громкое: «Пип!». Но я чувствую лишь боль. Он много пил. Так много и часто, что мне с бабушкой приходилось прятаться на улице. Он был и добрым, напившись поганого пойла, а бывало, вымещал злость на супруге, моей бабушке. Он не бил ее, не трогал меня, но столько оскорблений и отчаянной ненависти в голосе я слышала впервые. Его уже нет в живых. Остановка сердца. Эта смешанная боль с чувством любви к нему - единственный побуждающий фактор хранить его образ в памяти. А следующие статуэтки - мои одноклассники в старшей школе. Они стоят в круг и показывают пальцами в центр. Их так много, что я не могу вспомнить имён некоторых мальчишек. Чтобы почувствовать новую волну боли, я протискиваюсь между ними и опускаюсь на колени в центре круга. Они тычут в меня пальцами и смеются. Их лица презрения принадлежат мне. А всё потому, что на одной из линеек в честь дня Победы я предпочла не подводить класс, не подводить программу, не подводить своих учителей и спеть военную песню, маршируя в строю сто метров, чем уйти из строя в ответственный момент в туалет. Да, я стояла, унижаясь публично, словно солдат, не опуская голову вниз. Я была ответственной пять минут и стала посмешищем на последующие пять классов. Выпускной был для меня отдушиной, а друзья – я их так и не научилась заводить. Поднимаюсь из этого проклятого круга. В этом хрустальном обличии они уязвимы, но повредив хотя бы одну, моя школьная боль будет не полной. Я прохожу мимо людей в разных позах. Вот моя первая начальница – тиран и диктатор. Полная женщина сует мне в нос бумажки с моими косяками. Я была не идеальной работницей, но я старалась. А вот «подружки». Трио девочек, что постоянно меня подставляли и ни разу не поддержали. Сплетницы. С ними я прогуливала школу, делала поддельные справки о болезни и училась курить за углом почты. Мне казалось это крутым. Пока меня не начали ставить крайней. Измятая пачка, случайно оказавшаяся в моем рюкзаке, сообщения с моего телефона для их ухажеров от их лица, изрядно понизившийся уровень учёбы. Теперь я не переношу запах табачного дыма и пытаюсь самообучаться через книги и интернет. Тут много и других, кто нанес мне обиды. Но у них есть отличие – форма выточки грубая, цвет хрусталя мутно пепельный, словно в них напустили сигаретного дыма. Такими были парни, с которыми я училась строить отношения. Я смотрю на них и понимаю, что хоть здесь смогла себя обезопасить от нежелательной боли. Грусть – да. Обида – да. Но я не далась ни одному из них. Не пустила их близость дальше своих губ. Сердце приятно щемит. Хоть тут душа осталась без ранений. А вот — кристально чистые статуи, каким я придавала особое значение, несут более яркие чувства. А вот и мой отец. Он также улыбается. Все говорят, что я — «папина дочка». В моей внешности много его черт. Сам же отец замер в хрустальном обличии, стоя в расслабленной позе. Правую руку он держит на уровне своих глаз ладонью вниз. Левая рука застыла ниже с оттопыренными пальцами «рожками». Он похож на картинку измеритель в парке аттракционов. Я встала под его ладонь так, что моя макушка касается гладкого камня, а «рожки» упираются под рёбра. Он вроде и пытается меня защекотать, но напоминает о том, какая я большая для таких шуток. Тычок в бок вызывает боль, а не смех. Отец меня почти не воспитывал и сейчас, когда я стала взрослой, он пытается вбить мне потребность в работе. Я прекрасно понимаю, как нужна мне работа, как нужны мне собственные деньги. Но с каждой попыткой трудоустройства и моим провалом я получаю лишь упрёки и запоздалый грозный родительский тон. Меня злит и обижает его мнение о моей безответственности. Хочется опустить его руку и напомнить, что я — его дочь, что мне нужна его поддержка. Я изворачиваюсь, обнимая его. Мне хочется оправдать эту жестокую и порой грубую заботу обо мне. Ледяному залу нет конца, но я вижу еще несколько статуэток, которые не могу пройти мимо. Две бабушки сидят на длинном диване. Одна из них с короткими волосами, немного сутула, рядом держит костыли, вытянув левую ногу. Она близка мне по линии матери. Я видела её редко, порой обделена ее любовью. Но я знаю, что она любит свою первую внучку, знаю, что она хранит мою детскую кружку с Микки Маусом и серебряную ложку. Вторая бабушка – полная женщина с повязанным на голове платком, в фартуке, какая-то извиняющаяся улыбка. Я прожила с ней большую часть жизни. Поддерживала в момент, когда умер бабай, и даже переехала к ней жить. Я вижу слезинки на её щеках. Я знаю, что она не хочет меня отпускать, не хочет оставаться одна, хотя со смерти ее мужа прошло больше пяти лет. Я сажусь на каменный диван между ними. Меня зажимает угнетающая боль вперемешку с физической. Их объединяют болезни – перелом бедра у одной и инфаркт миокарда у второй. Недуги напали на них почти одновременно, а я, как губка, находясь рядом с ними по очереди, напитывалась их болями. Я им искренне сожалела, желанно думала о выздоровлении, не замечая, как сама погружаюсь в омут психологической пустоты. Они живы. Меня вытягивали родные разговорами по телефону. По ниточке вытягивая меня из бездны. И сейчас, когда мне нужно уезжать, я чувствую требование обеих бабушек остаться с ними. Больнее может быть только осознание: их грусть вызванная мной. Замкнутый круг. Я поцеловала их в щёки и встала, чтобы закончить свою прогулку. Осталось всего немного. На пути мне представляется несколько кривых зеркал, что поставлены под углом и отражают одну статуэтку. Отражения самые разные: маленькая и холодная девушка с посохом, озорная девчушка подросток, суровая воительница, девушка в плаще и с маской пантеры, крылатая дева с насмешливой ухмылкой. Но я смотрю на центральную, далёкую от идеала, статую девушки в платье, скрывающий её полноту, делая ее женственней и привлекательней. В этом платье я видела лучшую подругу лишь однажды, но это так запало в душу, что менять скульптуру не хотелось. Я подхожу к ней вплотную, она чуточку ниже. Упрекающий взгляд не скрывается за маской безразличия и пофигизма. Я встаю рядом бок о бок с ней, так чтобы мы смотрели в одну сторону, накидываю на её плечи руку. Делаю это смело, не боясь, что она дёрнет плечами или вовсе оттолкнет меня. Снова боль. От этой муки начинаешь трястись и переполняться странным чувством. Всё потому, что наши души схожи. Её страдания похожи на мои. Мы познакомились в старшей школе. Ни одна из нас и не помышляла о дружбе, но спустя столько лет мне хочется поддержать, успокоить её мучения хоть немного. Слова, сказанные в её адрес, заостренными клинками возвращаются морально ко мне. Увы, порой, я делаю ей больше ран, чем залечиваю. Позади нас кривые зеркала, но я улыбаюсь возможности обнимать её реальную. Со своими изъянами, тараканами и истериками. Но вот я покидаю и свою лучшую подругу. Мне осталась одна фигура, экскурсия по хрустальному залу подходит к концу. Ещё на подходе я замедляю шаг, скрещиваю руки на груди в знак защиты. Ещё даже не коснувшись этой статуи, я чувствую наплыв эмоций. Но вот он — мой личный алтарь пыток. По-своему красивый парень худого строения и среднего роста, уверенный взгляд, полуулыбка тонких губ. Он держит ладони перед собой, будто обнимает прозрачную чашу и готовится из неё отпить. Я подошла к нему и положила лицо между ладоней, чувствуя на щеках холод хрупкого, как стекла, хрусталя. Бережно держу его за кисти рук, словно каменное изваяние может их убрать. Меня хлещет адская боль, но я не двигаюсь, боясь потерять холод на разгоряченном лице от накативших слёз. Возлюбленный, которого я ждала, совершала из-за него ошибки, терпела время и обманы. Мне довелось уезжать в другую страну, чтобы испытать первый физический опыт; мне пришлось выстраивать доверие с нуля после обмана; мне довелось помнить о его прикосновениях, пока меня обнимали чужие руки; мне довелось услышать голос его бывшей, назвавшейся его женой; чтобы признать, что эта боль — лишь подпитка к любви. И сейчас я рыдаю. Молчаливо жалуюсь на все терзания хрустальному образу возлюбленного. Я изливаю ему свою жизнь, поминая родственников, одноклассников, лучшую подругу… его самого. У меня не будет возможности высказать всё ему в реальности. Ведь там, снаружи, я лежу пластом, глядя в потолок. Закрываю глаза. Снова оказываюсь в хрустальном зале. Слышен лишь стук капели о пол. Кап-кап. Кап-кап. Кап… испытав все обиды - в душе долгожданное облегчение. Иллюзорное. Опрометчивое. Наивное. Я всех простила. И хотелось бы прощения и для себя. Утро застает меня врасплох. Я не сомкнула глаз. С уставшей улыбкой предвкушая поездку к тем, кого люблю. Подруга ли это, мама, или парень – я вытерплю любую боль, создам в хрустальном зале хоть сколько скульптур. Что маняще прекрасны и хранят странную смесь эмоций.