Собутыльник

«А наш лидер получил «в подарок» от лорда Нашера Крепость-на-Перекрестке, а в придачу еще и известность и уважение в высших кругах окружения милорда. Ах да, и, конечно, теперь с ее мордашки не сползает это самодовольное выражение – ей явно нравится весь этот фарс и наигранная величественность, эти громогласные тосты уже почти пьяных, с позволения их так называть, солдат. Может, другие и не заметили, но я-то видел, как новая хозяйка почти разрушенной крепости неторопливо обходила свои владения. Этот ее горящий взгляд, та жадность, с которой она обследовала каждый кусочек этого жалкого места, каждый камень, каждую травинку… Так и хотелось содрать это выражение с ее миленького личика. Но, конечно, ее верный песик никогда не позволит мне этого сделать…» Следопыт бросил косой взгляд в сторону празднующих, рыская по лицам, в поиске самого ненавистного из них. Сегодня Бишоп уселся в самый дальний угол таверны, – хоть и обычно не любил быть на виду – в одиночку допивая вот уже… которую там кружку эля? Вон их, пустых, уже места на столе не хватает. Увидь их капитанша этот натюрморт, и вход ему сюда был бы заказан. Но нынче повод был, и все ополчение Крепости каким-то образом смогло втиснуться в эту маленькую и, к сожалению, единственную на всю округу забегаловку. Он не любил такие сборища. Он вообще предпочитал проводить время в одиночестве, на крайний случай – в обнимку с теплым женским телом. Можно даже с двумя. Но никак не в обществе сорока пьяных и немытых мужиков, слишком шумного дворфа, тиффлинга и разгуливающей по столам не менее пьяной лидерши. Быть может, ее можно было бы позвать на свой стол, если бы сейчас его сверлил проницательный взгляд светлых глаз. Но, увы и ах, никто не собирался его осуждать за слишком своевольный нрав – а без этого его выходки становились уже не такими интересными. Бишоп вновь окинул взглядом таверну, и, опустив ладонь на грызущего подле него кости, волка, протянул: — А где же наш праведник? Ну, помянешь чер… эм, святого – вот и он. В глазах, так привыкших к приятному мраку, на мгновение потемнело, когда с другого конца таверны сверкнул холодный блик доспехов. И обладатель их, такой же холодный и непреступный, сидел в гордом одиночестве, уткнувшись взглядом в содержимое своей кружки, и о чем-то хмурясь. Следопыт замер, словно пес, почуявший кролика, и мягко улыбнулся, уже предвкушая грядущее веселье. И так все дерьмово – хоть с паладином побалакает. Ему доставляло особое удовольствие видеть, как этот праведник выходит из себя, стоит лишь Бишопу заикнуться – в такие моменты, люди показывают свою истинную личину, и такие моменты Бишоп ой как любил. А уж вывести из себя Касавира – дело святое. Поэтому следопыт, шумно опустив ноги со стола на пол, направился к паладину, слегка дрейфуя, но, тем не менее, ловко уворачиваясь от летящих людей и предметов. Касавир его не видел. Он не видел ничего, кроме багровой жидкости, плещущейся в стакане. Ему было совсем не по вкусу и это вино, и эта пьянка, и выходки осмелевшей лидерши. Пускай он и поклялся оберегать ее от того сброда, что она так радушно впустила в свое окружение, но как уберечь, если она сама опустилась до уровня этого самого сброда? Хотя, и это будет не совсем точным – сейчас она возвышалась над ними, но, увы, всего на метр. Погруженный в свои думы, Касавир и не заметил, как самый ярый представитель «низшего сорта» направлялся к нему, и сейчас плюхнулся на скамью рядом. Бишоп сделал приличный глоток из своей кружки, крикнул, чтобы им к столу подали по бочонку вина и эля, и, вальяжно забросив руку паладину на плечо, произнес, слегка растягивая слова: — Я вижу, ты недоволен, паладин, — обдал он Касавира перегаром. – Ну, что же ты? Гляди, как все рады, — он обвел кулаком, с зажатой в нем кружкой, зал. – И даже наша леди позволила себе расслабиться. Касавир молчал, лишь чуть незаметно сдвинув брови. Чего он хочет? Нельзя идти на поводу у этого человека. Нельзя поддаваться соблазну выхватить и молот и… Паладин с трудом отогнал внезапное наваждение, сбросил руку следопыта со своего плеча и сделал вид, что не заметил Бишопа. Но следопыт не отлипал. — Ну же, выпей, — не унимался он, пододвигая паладину кружку. – Черт знает, что на меня нашло, но я чертовски дружелюбен сегодня. Да не смотри ты так, думаешь, хочу тебя отравить или что-то в этом роде? Боюсь, что наш капитан мне голову оторвет за потерю такой боевой единицы… — Ее сюда не приплетай, — моментально парировал Касавир. А это было ожидаемо. К гадалке не ходи, а Бишоп точно знал, чем следует выуживать паладина из его панциря. Следопыт хитро оскалился, пихнув кружку в руки Касавира. — Ах, ну конечно. Чтобы я? Никогда. Хочу лишь предложить выпить за здоровье нашего прекрасного лидера. Ты ведь не откажешь мне в этой услуге? Касавир вновь не ответил, лишь поджав в неодобрении губы. Но, тем не менее, кружку осушил залпом, и тут же получил добавки. Ну, хоть пить он умеет! Следопыт сунул своему новоявленному собутыльнику вторую, уже в наглую навалившись на него, словно на своего старого приятеля, и занес руку со своей кружкой в воздух, громогласно объявив всей таверне: — За нашу юную леди, что дала нам крышу над головой. За капитана! Толпа одобрительно зашумела, подняв в воздух различные по размеру и содержанию емкости, где-то среди них что-то гаркнул Келгар; Нишка, не ожидавшая такого, выронила из рук только что стянутый у дворфа мешочек. Бишоп стукнулся своей кружкой о кружку Касавира; паладин же попросту вновь залпом опрокинул содержимое в себя, надеясь, что таким образом сможет избавиться от неприятного общества в небритом лице Бишопа. Как бы не так! Следопыт обнял его, словно старого приятеля, мурлыча под нос какую-то незатейливую мелодию, при этом можно было услышать через раз, как он бормотал что-то о «крепкой мужской дружбе» и «а с элем на подбородке ты кажешься куда симпатичнее». Но паладин ни одного из его мнений не разделял. — Кончай ломать комедию. Чего ты хочешь, Бишоп? Казалось, следопыт действительно удивился этому вопросу. — Я? Ломаю комедию? Да неуже-е-ели… Нет, конечно, если ответить на твой второй вопрос, то я был бы не прочь оказаться в компании более женственной, чем сейчас. И, желательно, чтобы количество участников в ней сократилось до двух. Но, увы, — он горестно вздохнул, обвел глазами зал, задержавшись на скачущей на столе капитанше, чуть заметно облизнулся. Уже этого было достаточно, чтобы паладин напрягся. Ему не нужно было все разъяснять на пальцах, он и так понимал этот прозрачный намек следопыта. Касавир попытался спихнуть вконец обнаглевшего Бишопа, но тот лишь сильнее обхватил его за шею, похлопав по плечу. — Ну что ты, в самом деле, как маленький? – голос Бишопа снизился на два тона, и теперь звучал не так невинно, но зато более отчетливо. – Неужели сам не думаешь об этом? Можешь, конечно, продолжать строить из себя благородного пр-р-рынца, но передо мной-то не нужно переигрывать. Следопыт склонился ниже, так, чтобы теперь его слышал только паладин. — А ты, оказывается, еще больший лицемер, чем я, — он пьяненько захихикал. – Ну, и какого жить, и убеждать себя, что ты чист и свят? Касавир чувствовал, как внутри него поднимается буря. Уж если говорить начистоту, то этот человек, что сейчас так доверчиво жмется к нему, обливая его плечо содержимым своей кружки, был последним, кого паладин желал бы знать. С первого взгляда можно было понять, что следопыта не интересует ничего, кроме себя самого. Он — его полная противоположность, в них нет ничего общего, ни во внешности, ни в душе. А кто-то ведь однажды сказал, что противоположности притягиваются… Брехня! Они будут сталкиваться вновь и вновь, пока не останется лишь один. Или пока не разорвут друг друга на части. — Я не доверяю тебе. Ты человек, не имеющий никакого представления о чести и совести. Уверен, ты бы и душу продал всего за пару монет. Бишоп рассмеялся. — И ты готов продать ее – всего лишь за любовь. Думаешь, это будет равноценная сделка? Что ж, по крайней мере, моя доля хоть чего-то стоит! И на нее я могу купить любовь любой другой – довольно честно, не правда ли? — Я и не думал, что ты поймешь. У нас разные представления о любви. — Разные? Не думаю… Бишоп сделал приличный глоток из кружки, чувствуя, что скоро наступит предел его трезвости. Заметив, что кружка у паладина пуста, следопыт поспешил наполнить ее до краев, не забыв подлить и себе. — Просто, если говорить о сделках, то… Нужно рассматривать все предложения. И если ты спросишь меня, то я бы выбрал то, за которое я получу максимум пользы по минимальным затратам. — Я тебя не спрашиваю, — процедил Касавир, уже с трудом держа себя в руках. — Главное при этом, чтобы обе стороны остались довольны, — как ни в чем не бывало, продолжал Бишоп. – Знаешь, не хотелось бы потом скрываться по лесам, или поджидать подходящий момент, чтобы раз и навсегда отделаться от облапошенного дурачка… У меня, кстати, есть предложение, могущее удовлетворить нас обоих… — Я не доверяю тебе, Бишоп. — Да что ты заладил?! «Не доверяю» да «не доверяю»… Тьфу, противно! Может, поговорим о доверии, а заодно и твоей верности Невервинтеру? Ему ты тоже клялся в верности, как и ей? Не найдя более подходящее успокоительное, паладин припал к своей кружке, а Бишоп, заметив как вытянулось лицо его собутыльника, поспешил сменить тему. — Скажи, ведь совсем неплохо утопить свою печаль в вине, не так ли? Как не старайся, а большее, на что ты можешь надеяться, так это на снисходительную улыбку вон той пьянющей дамы, что распевает сейчас неприличные песенки на всю таверну. Паладин молчал. А что ответить? Как не крути, а следопыт был все же прав. Но нет, лучше вломиться в одиночку в логово троллей, чем согласиться с ним! А Бишоп гнул свое: — Разве ты не чувствуешь себя одиноким? Я знаю, между нами были распри, но почему бы сейчас не забыть о всех несогласиях, и просто поговорить, как старые добрые друзья. Ты ведь не против? Ведь иногда так хочется излить кому-то душу… Касавир молча отпил из своей кружки. У него самого сейчас голова слегка кружилась, да и воспринимать окружение было гораздо сложнее, но, тем не менее, он сделал над собой усилие, сфокусировал взгляд на Бишопе. Странно, но он сейчас смотрел словно на другого человека – ничего от того следопыта, которого он знал. Можно сказать, он даже сейчас казался Касавиру по-своему симпатичен. А следопыт, опустошив свою кружку одним глотком, качнулся в его сторону, повиснув у паладина на шее, и, хрипло посмеиваясь, прошептал на ухо: — Больно, не правда ли? Одиноко… Хочется, чтобы кто-то утешил твою страдающую светлую душу. Признайся в этом, праведник. Сейчас он словно змей: искушает красивыми словами, подталкивает на непоправимый поступок. Знать бы только, на какой именно! Хотя предположений было масса. И в затуманенном разуме паладина, словно слышен голос издалека: «А почему бы и нет?» — Нам обоим ничего не светит. Она использует нас, словно мулов, словно живые щиты, прикрывается за нашими широкими спинами. Она тащит нас за собой, куда бы ей ни потребовалось, улыбается, шепчет проникновенные речи. А мы привязаны к ней, крепче, чем козы на веревках; оборвать можно только вместе с жизнью. Разве твоя любовь того стоит? Разве она вообще стоит наших усилий? И свет в таверне, и пляшущие тени – все стало сглаживаться, меркнуть, смешиваться между собой в одно расплывчатое масляное пятно. Следопыт все подливал и подливал вино, не прекращая говорить: то говорил вполне трезво и ясно, то вдруг бормотал и смеялся, что можно было различить лишь обрывки фраз, то опускался до шепота, склоняясь ближе к захмелевшему паладину, словно боялся, что их могут услышать. А Касавир молчал и слушал, лишь тихонько хмурясь и заливая бунтующие внутри чувства вином. И чем больше он пил, тем больше соглашался с обнявшим его следопытом. — Мы жертвы, понимаешь? – Бишоп драматически возвел глаза к потолку, и чуть не свалился со скамьи, ухватившись всеми четырьмя за паладина. – Невинные овечки, которым только и нужно, что доброе слово да ласка, да теплая кровать, да сытный ужин. А она, — он сделал особое ударение на последнее слово, стукнув кулаком по столу. – Волчица в овечьей шкуре! Вся такая белая и пушистая… Как и все женщины. Следопыт вздохнул, отпил вина, и вновь склонился к паладину, положив ему подбородок на плечо. — Не верь пушистым – сожрут тебя первым, — буркнул он и умолк. О чем-то поразмышлял, разглядывая морщинки в уголках глаз Касавира. Вздохнул. Хлопнул его по плечу. – Верно я говорю? — Верно, — едва слышно отозвался тот. Великий Тир! Знал ли он, что когда-нибудь согласиться с ненавистным ему врагом? Вот так будет сидеть, выпивать, выслушивать как тот сетует на несправедливую судьбу и злобное начальство, и мысленно поддакивать, лишь изредка вставляя слово или два? Теперь уже ему казалось, что этот лучник не так уж и плох. Аргх, чертово вино! — Что-то ты совсем затих, — следопыт похлопал его по плечу. – Неплохо бы сейчас поплакаться на женской груди, верно? Да подходящей, что-то, не видать. Паладин выдохнул, чуть склонился вперед, подперев щеку одной рукой, и бросил косой взгляд на Бишопа. — Ничего святого нет… Неужели для тебя так важно физическое удовольствие, что совсем не волнует ее душа? — Чья? – не понял следопыт. — Женщины, конечны. Своя душа, в конце концов. Ведь ей также нужен покой и отдых, как и телу. А его можно найти только в союзе с родственной душой. — И как себе ты это представляешь? Уединившись в самой дальней комнатке борделя, начать беседу о высоком? Смех, да и только… Ты сам бы, получив слова любви в ответ от этой… женщины, предложил бы ей всю ночь поговорить о возвышенном? – Бишоп хмыкнул. — Скорее, единил бы ваши души до самого утра. Паладин засопел, мгновенно рассвирепев. — Не нужно злиться. В конце концов, я не девица – не нужно мне плести проникновенные речи. Живу, ради чего хочу, а уж о душах поговорим после смерти. Хотя, признаюсь, сейчас моя душа… как это говорится красиво? Полна радости и покоя. Бишоп самодовольно оглядел рассеянное лицо Касавира, подумав, что в этот раз он не солгал. Ему и впрямь было вполне уютно в обществе этого… этого праведника. Так можно было бы просидеть хоть всю ночь, лишь бы вино не кончалось. И пусть его бесил этот проницательный взгляд голубых глаз, но в них теперь плескалась хмель, без того былого осуждения, которое он видел в них всегда – а еще было бесконечно весело видеть, как святой паладин опускается до уровня пьяницы. — Так мы не договорили. Тебе интересно мое предложение? — Я же сказал тебе – ни о каких сделках с тобой даже и речи быть не может. — Неужели даже неинтересно узнать? – Бишоп оскалился, глаза его хаотично забегали. Он взволновано облизнул губы. — Н-нет. На этот раз, голос Касавира прозвучал менее уверенно. В частности от того, что та его часть, что он так упорно подавлял бдениями, тренировками и молитвами Тиру, сейчас по приоритетности стояла почти наравне с его принципами. «Кыш, искусительница!» — попытался отогнать ее паладин. Настойчивый голос в его голове умолк, но желание узнать, что же там задумал Бишоп, это не отбило. Для многих паладины кажутся чересчур зацикленными, «правильными». «Фанатики!» — кричат они, и крутят пальцем у виска. Но злиться на это, и винить людей в этом не стоит – быть может, даже к лучшему, что многие не знают всех тягост жизни верующих воинов, рыцарей света – или как там их еще называют? Сложно ли бороться против зла? Как бы ни были страшны сказки о Героях, а зло не самая большая проблема. Бороться с самим с собой куда сложнее. Идти в разрез со своими собственными желаниями и целями, пожертвовать свой разум и тело на служение людям, на служение богам… Как сложно следовать по этому пути! Пусть он освещен верой, но так страшно ослепнуть от этого света и оступиться. И как легко свалиться во тьму, с этой огромной высоты, разбив свои священные крылья. А хватит лишь маленького камешка на дороге, чтобы упасть. И в этом есть проблема. Пусть все молитвы и законы заучены наизусть, и пусть не раз проверен богами, но стоит лишь забыться и пренебречь – и маленький камень в момент превратиться в огромную стену. Которую уже не перепрыгнуть. Пока паладин сопротивлялся неведомым соблазнам, Бишоп уже сам все решил за него. Он наклонился к его уху, нервно постукивая пальцами по сверкающим наплечникам, и сбивчиво, торопливо зашептал паладину. Говорил взволновано и быстро, время от времени косился на празднующих, будто боясь, что их заметят или услышат. И даже дышал часто и глубоко, словно задыхался от переполняемого его наваждения. — Тебе точно понравится моя идея, поверь… О чем говорил следопыт, Касавир понял лишь тогда, когда почувствовал на своих гладких щеках колючее и влажное прикосновение. В мгновение ока он оказался на ногах. — Ты пьян! – рассержено воскликнул он, и твердым шагом направился к выходу. Даже когда за паладином хлопнула дверь, Бишоп еще долго не мог прекратить смеяться над его ярким румянцем и смущенно опущенным взглядом.