Пройденное

Всё началось ровно с того момента, когда Стайлз впервые задержал взгляд на Джексоне дольше, чем обычно, на секунду замявшись, после чего сразу же отвечая сарказмом и матом на ехидную ухмылку парня. Когда Уиттмор, оставшись в раздевалке по какой-то странной и непонятной причине, припечатал Стилински к холодному кафелю, чувствуя злость и непонятно откуда взявшееся возбуждение, накрывшее так реально и ощутимо, как разгоряченная кожа под подушечками пальцев и горячее дыхание где-то в районе шеи. Когда Стайлз, облизывая разбитую губу и чуть морщась, нечитаемым взглядом смотрит на Джексона, который через пару мгновений, зажав подростка в какой-то туалетной кабинке, целует жарко, мокро, страстно, больно. Страшно. И совсем не потому, что его сейчас может трахнуть парень, не знавший слова «нежность и любовь». Нет. Страшно потому, что руки у Уиттмора оказываются сильные и целуется он чертовски хорошо, до отвратительной дрожи приятно. Когда они вместе напиваются на вечеринке за очередную победу в матче и уже ничего не соображающий Джексон везёт Стайлза к себе домой, а Стилински, поднимая все свои конечности "за", уже сам снимает с парня рубашку, мучительно медленно расстёгивая пуговицы и пьяно покачиваясь, пытаясь всё время что-то сказать. Когда Уиттмор затыкает его рот поцелуем, прикусывая губу совсем рядом с пульсирующей ранкой. Всё началось тогда, когда утром Стайлз проснулся в кровати Джексона. Парень не выгнал из своего дома, заставляя забыть прошлую ночь, ссылаясь на приличное количество выпитого алкоголя, а всего лишь ответил на немой вопрос большой порцией сарказма, даже не открывая глаза и прижимая изумлённого Стилински к себе ещё ближе, обнимая невыносимо больно и крепко. Они даже не помнили, когда начали встречаться, сбегая в любое время с уроков или из дома и уезжая в лес, прячась от чужих глаз. Не помнили, когда именно в обычно раздраженном взгляде появилась еле заметная нежность. Как и не помнили того, когда начали беспокоится друг о друге, рассеянно и зло проводя по синякам на бледной коже, надавливая до тихого скулёжа. Они не помнили ничего такого, однако воспоминания вырисовывали яркие картины прошлого, заставляя отвести взгляд при очередной ссоре, которая, как обычно, заканчивалась горячим сексом и долгими разговорами. Джексон говорил, что "нас" нет, на что Стайлз ухмылялся и полностью соглашался, прижимаясь ночью к горячему телу оборотня ещё ближе, пока тот спит. Джексон говорил, что он скоро уедет в Лондон из-за отца, пристально наблюдая за реакцией Стилински, на что тот только легко улыбался и отвечал, что отпустит его без проблем. Джексон не говорил, что любит, однако каждую ночь жадно целовал опухшие губы, заглядывая в оленьи глаза и надеясь, что парень ничего не заметит. Стайлз не говорил. Он продолжал болтать и почти не затыкался даже ночью, но он молчал. И Уиттмор старался не обращать внимания, прекрасно зная, как тот к нему относится. Несмотря на битую посуду, длинный шрам на плече и громкий мат каждый вечер, во время которого они вспоминали всё, что уже прошли вместе. Джексон говорил, что ничего не помнит, ухмыляясь и посылая Стилински куда подальше. Стайлз же помнил каждый миг, проведённый вместе. Первую прогулку в лесу, где они нашли заброшенный домик на дереве и чудом оказавшуюся наверху старую лодку. Ночь в том самом домике, которую они провели без похоти и страсти, просто молча прижимаясь друг другу, будто готовясь в любой момент отпустить. Надолго. Навсегда. Оставленный Джексоном и абсолютно неконтролируемой яростью шрам на левом плече, из-за которого Уиттмор иногда резко замолкает, как только видит след затянувшейся кожи из под футболки. Порывается уйти, пока длинные пальцы не обхватывают лицо и горячие губы не чувствуются сначала на собственных, а после где-то в районе шеи. Легко. Нежно. Невинно. Паническую атаку, которая возникла так внезапно, что оборотень растерялся, говоря какие-то бессвязные предложения, целуя и прижимая парня к себе так сильно, что ещё немного и можно будет услышать, как ломаются кости. Больно. Крепко. Надёжно. Стайлз не говорит, что будет ждать, когда Джексон садится на самолёт, секунду колеблясь, нерешительно-отчаянно целуя. Джексон не говорит "прощай", хотя, возможно, никогда больше не вернётся. Стайлз не плачет. Свет, который хоть как-то поддерживал Уиттмор, заставляя его сильнее разгораться, начал потухать. Стайлз молчит. И даже когда Джексон возвращается через полтора года и находит Стилински в домике на дереве, он не говорит "привет". Не говорит, что очень скучал и что бросил всё ради него. Не говорит, потому что только появившись на пороге чувствует длинные пальцы и горячее дыхание где-то в районе шеи. Не говорит, что любит, даже через пять лет совместной жизни, как и Стайлз, который понимает всё, просто посмотрев на него. И, раздув почти потухший огонь, попутно всю жизнь подбрасывая туда бумагу, впервые молчат оба. Уютно. Удобно. Навсегда.