Драбблы BTS

sukekiyo – destrudo

Небо плотно затянуто светло-серой ватой, сквозь которую еле пробиваются слабые бледно-желтые лучи солнца, освещающие правую сторону лица спящего Намджуна и окончательно запутавшиеся в кипенно-белой копне на его голове. Чимину безумно хочется взъерошить это белоснежное безобразие еще сильнее, пропустить через тонкие пальцы каждый волосок, прогнав назойливые прозрачные лучики. При одной только мысли об этом безумно глубоко в груди начинает слабо постукивать то, что когда-то билось с неистовой силой, заставляя хватать воздух ртом как умирающая рыба, заливая щеки ярко-красным и всеми этими действиями давая понять: «ты жив, Чимини». На мгновение кажется, что стоит только приблизиться к стоящему напротив Намджуну, стоит только дотронуться до растрепанных волос и провести подушечками пальцев по еле заметным голубоватым венам, просвечивающим сквозь полупрозрачную кожу, тут же мертвое небо взревет от раскатов грома и хлынет беспощадный ливень. Чимин хочет шторма, хочет бури, молний, града, хочет хоть «чего-нибудь в этой проклятой дыре». Боясь разбудить, он тихонько подкрадывается к дремлющему Намджуну, прислонившемуся к грязно-серой стене и нежно проводит по бледной пухлой щеке, освещенной скудными лучами солнца. От неожиданного прикосновения Намджун резко распахивает глаза и на полсекунды они вспыхивают темно-карим – именно такой цвет был у него при жизни. - Чего тебе? – глаза старшего вновь становятся бледно-серыми с зияющей пустотой внутри. - Ты же не уйдешь? – Чимин, с волосами угольно-черного цвета, с постоянно карими блестящими глазами. Чимин, почти живой, смотрит прямо в ледяную бездну Намджуновых глаз и даже чувствует слабую горечь, ведь шторм так и не начался. - Я только рад, да некуда. Настолько мне осточертело это место – ни капли раздражения в слабом хриплом шепоте, только тихая, спокойная обреченность. Нет, Чимину больше не больно от таких слов. Ведь больно, когда ты жив, а они с Намджуном, наверное, мертвы. Чимин смутно помнит, как они оказались в этом месте: на одном из верхних этажей недостроенного серого здания с огромными окнами без стекол. Куда ни глянь – бетонные стены, пыльный пол и вид на сотни крыш таких же безликих домов, торчащих из плотного тумана. Намджун прозвал это место «здесь». «Здесь» нет ни дней, ни ночей, «здесь» всегда одна и та же туманная погода с серым небом и бледным солнцем, «здесь» совсем не хочется есть, не снятся сны и ничего не слышно кроме слабых голосов друг друга. Сонные воспоминания в полупустой голове Чимина медленно вытекают одно из другого, путаясь и приобретая налет неправдоподобности. Чимин, кажется, почти забыл свою прошлую жизнь. Кажется, они с Намджуном когда-то были друзьями (или нет?), но знакомы точно были. Кажется, вместе зарабатывали музыкой (или танцами? или и тем, и другим?). Кажется, кроме Намджуна он работал еще с несколькими ребятами (как их звали? сколько их еще было? как они выглядели?). Кажется, они были популярны (а может, Чимин просто хотел, чтобы так было?). Кажется, Намджун раньше много смеялся, а у Чимина была широкая улыбка. Кажется…кажется… Чимин молчит, только оттягивает прядку своих волос с челки, чтобы ее рассмотреть – черные. Намджун продолжает безучастно молчать, вперившись бесцветным взглядом куда-то сквозь младшего, стоящего напротив. - Какого цвета мои глаза? – Чимин внезапно осознает, что не может вспомнить даже то, как он выглядит. Безжизненный взгляд старшего медленно переводится на Чимина и еще некоторое время отсутствующе сканирует его с головы до ног. - Такие же карие – никаких эмоций в голосе – а кожа у тебя плотная, не такая прозрачная, как у меня – Намджун обвивает цепкими пальцами запястье младшего – теплый…и волосы черные, как были в самом начале, мои же побелели. - Ты умираешь? – пара наивно-детских чашечек кофе таращится из под ресниц Чимина на старшего – не умирай пожалуйста, хён. Чиминовое «хён» врезается в сознание и оседает там чем-то вязким и, судя по всему, очень приятным чувством – то, что осталось от самолюбия старшего после их появления «здесь». Намджун понимает, что до ужаса привык к этому глупому мальчишке, который предпочел забыть почти всю их жизнь «до» тому, чтобы помнить хоть немного, но позволить медленно растворяться в этом проклятом месте. Либо воспоминания, либо эмоции. Ну почему же нельзя оставить и то, и другое? Намджун прекрасно помнит, кем они были «до» и чем занимались. Помнит смущенное признание в любви от Чимина на кухне в общежитии среди горы грязной посуды и храпа Тэхена, доносящегося из комнаты. «Хён, я люблю тебя». Помнит, как не принял это всерьез, скинув все на разбушевавшиеся гормоны, а затем каждую минуту всем своим нутром чувствовал безмолвное обожание Чимина. Помнит, как он очнулся, лежащий на грязном полу с младшим в обнимку. Помнит то время «здесь», когда у него были эмоции и черные волосы, а у Чимина были воспоминания. Помнит, сколько раз они звали на помощь и пытались бежать, рыская в поисках выхода по всему этажу, как два диких зверя, загнанных в бетонную клетку. Помнит те поцелуи под лучами бледного солнца от влюбленности со стороны младшего и от отчаянья со своей. Помнит, как обезумевший от неизвестности происходящего, он выпрыгнул из окна в надежде сбежать, бросив Чимина совершенно одного, но упал на тот же пыльный пол, после чего младший начал все забывать, а Намджун стал замечать у себя посветлевшие волосы и вены, просвечивающие сквозь прозрачную кожу. Намджун не чувствует, Намджун только помнит. Чимину кажется, что Намджун похож на воинственного ангела: солнечный свет, падающий на растрепанные белые волосы напоминает младшему нимб святого, пергаментная кожа как будто светится изнутри множеством микроскопических софитов, в холодных нечеловеческих глазах отражена какая-то особая мудрость, которой Чимину не понять. Намджуну кажется, что Чимин похож на красивого демона: иссиня-черные пряди волос торчат в разные стороны, придавая озорной юношеский вид, теплая, даже горячая кожа обжигает ледяные Намджуновы пальцы, большие карие глаза, обрамленные черными ресницами, похожи на два крупных янтаря, в которых прячется нечто незнакомое даже их обладателю. Сколько они здесь? Пару дней? Неделю? Месяц? Год? Десять лет? Вечность? Намджун хочет умереть. Нет, не так умереть, чтобы шляться полупризраком среди бетонных стен непонятно где, а по-настоящему – просто перестать существовать и окончательно превратиться в пустоту. Чимин же хочет жить, пусть даже и «здесь», лишь бы Намджун не бросал, не умирал и никогда не выпрыгивал из окон. Чимин не помнит, Чимин только чувствует. - Мы умираем – Намджун помнит, что такое боль – мы уже мертвы. Чимин ничего не понимает. Он просто хочет, чтобы кожа Намджуна не становилась еще прозрачнее. Хочет этого даже больше, чем шторма или бури, чем выбраться из «здесь» и он все готов отдать за это. Именно сейчас тот самый момент, когда Чимин все же вспоминает кое-что из своей прошлой жизни. - Хён, помнишь? Кажется, мы дружили с тобой, да? Помнишь – Чимин хмурится и пытается подобрать нужные слова – помнишь, я спросил тебя о любви? Глаза Намджуна на секунду становятся темно-карими. Конечно же он помнит, как за пару месяцев до признания Чимин спросил: «Хён, а что такое любовь?» - Так вот – продолжает младший – ты тогда ответил, что любить человека - значит быть готовым отдать за него все на свете, даже свою жизнь – глупый-глупый Чимин. - Я не понимаю, к чему это ты – Намджун еще крепче сжимает полупрозрачными пальцами очень горячую и очень живую плоть. - Мы больше не люди, хён – Чимин смотрит прямо в душу или то, что от нее осталось – как могут быть людьми тот, у кого нет человеческих чувств и тот, у кого нет человеческих воспоминаний? Но мы и не мертвы, потому что у тебя есть одно, а у меня другое. Я хочу, чтобы ты выбрался, хён. Кажется, я знаю, как это сделать. Я постараюсь – Чимин вновь улыбается, кажется, первый раз за все время пребывания «здесь». - Чертов маленький влюбленный мальчишка, зачем ты это делаешь?! Ты же ни черта не помнишь!! – Намджун переходит на крик, пытаясь всеми силами остановить неизбежное. - Самое главное я вспомнил, хён – улыбка у Чимина красивая до ужаса, до ломоты в костях, до желания убить кого угодно, лишь бы она никогда не сходила с его лица. Намджун ощущает, как уже привычную внутреннюю пустоту начинает заполнять чем-то горячим, вязким, одновременно безумно приятным и жутко горьким. Чимин дарит, если и не жизнь, то все, что у него от нее осталось – чувства. Кажется, что Намджуна вот-вот разорвет от нежности и боли, сперва он сопротивляется, но уже потом это становится просто невозможным. Улыбка Чимина заставляет подчиниться, заставляет позволить новым эмоциям и чувствам либо убить себя окончательно, либо вернуть к полноценной жизни.

***

Теперь Намджуну снова снятся сны, он снова чувствует голод, снова каждое утро просыпается в своей старой постели, а не на бетонном полу, у него снова карие глаза, черные волосы и плотная горячая кожа. Говорят, что человек, побывавший в коме, уже никогда не станет прежним. Намджун всегда будет помнить то, как проснулся в больнице под раскаты грома и звук капель, яростно бьющих в окна. То, как в одной больничной пижаме и с торчащими трубками из вен тряс доктора за грудки, чтобы тот проводил его к Чимину. То, как его оттащили от врача и сообщили, что после случившейся аварии две недели боролись за их жизни, но выйти из комы смог только Намджун. Чимин скончался за полчаса до его пробуждения. Намджун всегда будет чувствовать то по-детски наивное удивление и мимолетную радость от долгожданного ливня и грома. Ту ярость и гнев, с какой он требовал от врача провести его к Чимину. Тот испуг в ожидании ответа и от сочувствующих лиц вокруг. Ту дикую, оглушающую боль, будто выдирающую все Намджуновы внутренности от слова «скончался». Намджун помнит, Намджун чувствует.