Метаморфозы

      Тишина за накрытым столом стоит такая напряжённая, что Серас не знает, куда от неё деться, — ёрзает на стуле, теребит подол жёлтой форменной юбки, делает вид, что разглядывает оторочку скатерти, — всё, что угодно, лишь бы не встречаться взглядом со своим единственным за долгое время собеседником. Вечер ранней осени за окнами — тёплый, как парное молоко, отдаёт прелой листвой, и мягкие лавандовые сумерки тактично-неторопливы, потому и тянется трудное, задумчивое молчание, и приборы по оба края стола остаются нетронутыми.       Серас незаметно стискивает острый кулак, — взмах ресниц, — и выдаёт натянуто-вежливо:       — Приятного аппетита, сэр Интеграл.       Отрешённый светловолосый лорд напротив откладывает портсигар, которого так и не раскрыл, тяжело смотрит на неё поверх бликующих очков и кивает.       — Спасибо, Серас, взаимно.       Обмен формальными фразами приносит некоторое облегчение. Интеграл, встрепенувшись, плавно покачивает в руке бокал красного полусладкого, а вот Серас, несмотря на тянущую пустоту под ложечкой, даже не притрагивается к блестящей крышке блюда. Вишнёвые глаза устремлены на его слегка осунувшееся, тщательно выбритое лицо, вспыхивают и стыдливо гаснут; наблюдение за господином давно превратилось в ежедневный тайный ритуал, слишком интимный, желанный, выверенный до мелочей, — и она не в силах идти наперекор устоявшемуся. Интеграл и не подозревает об этой глупой ребячливой привычке, в том, как он аккуратно пригубливает вино, нет ровным счётом ничего искушающего или дразнящего, но Серас поспешно отводит взгляд, словно пойманная с поличным.       — Я хотела уточнить, — неловко начинает она.       — Да, спрашивай, — минувшая смена выдалась не из лёгких, и после двух ложных тревог и суетливого приёмного дня низкий полушёпот Интеграла слышится совсем блёкло.       — Это насчёт завтрашней операции в Рединге...       — Серас, — обрывает он, — уверяю тебя, это подождёт. Ешь, пожалуйста.       — Извините, — бормочет она, и лорд Хеллсинг неторопливо продолжает трапезу.       Лорд Хеллсинг – немногословный, холодный до мурашек вдоль хребта.       ...и он никогда не позволит ей нарушить негласный регламент разговора.       От этой мысли Серас краснеет, густо, до корней волос, и спохватывается, лишь когда Интеграл вонзает зубья вилки в сочный бифштекс и берётся за нож.       — Я сама, сэр, — она легонько касается его запястья в белоснежной манжете: столовые ножи в его руках в последнее время нередко оборачивались умышленно-случайными неловкостями.       — Что? В чём дело, Серас? — лорд Хеллсинг недоумённо вскидывает голову; ну как же она могла забыть, что он на дух не переносит этих нечеловечески резких перемещений, приравнивая их к вторжению в личное пространство?..       — Ни в чём, — отнекивается девушка, — просто... позвольте мне.       Он недовольно щурится и, разводя руки, покорно откидывается на спинку стула.       В приглушённом свете люстр всё вокруг видится расплывчатым, иллюзорным, выгодно подкрашенным тенями, и Серас сидит, застыв, как в тумане, пока Интеграл не напоминает раздражённым тоном:       — Не тяни время, у нас на сегодня ещё есть дела.       Серас вздыхает и приподнимает крышку. На белом фарфоре — герметичная упаковка неприятно степлившейся донорской крови; Виктория привычно выдавливает на дно тарелки тёмную массу, зачерпывает ложкой. Вкус у неё — неопределённый, пресный от консервантов, набивший оскомину. Серас через силу глотает густой питательный продукт, — иначе эту жижу не назовёшь, настолько мало общего она имеет с горячими, пульсирующими артериальными соками.       — Так-то лучше, — хмыкает Интеграл.       Серас глядит на него исподлобья, с иррациональной злобой: ему легко судить о неиспытанном, — живому, сидящему одновременно и далеко, и близко, пряно и сладко пахнущему неспокойной кровью охотника, боевым запалом, здоровым и чистым мужским телом. Выводы лорда Хеллсинга органичны в своей спонтанности, он позволяет себе решать за подчинённых, и эти решения на обсуждение не выносятся.       Лорд Хеллсинг — безучастный, равнодушный.       ...и он не признаёт никого и ничего, кроме навязанной поколениями необходимости бороться.       Желудок наполняется сытой тяжестью. Серас невольно припоминает первую из ночей непроглядного отчаяния, когда Интеграл, обнаружив её в пустой столовой дрожащей и едва не воющей от голода и тоски, с лукавой усмешкой протянул ей умбровую кисть с длинным надрезом на указательном пальце. Протянул ладонь, в которую, как в чашу, натекал чудесный обжигающий нектар, а она стояла, не дыша, и только потом припала губами к изящным пальцам, мозолям от рукояти палаша, и на языке, нёбе, в горле забилась, затрепетала изумительная девственная суть смугло-серебристого юноши. Он сочувственно гладил её по вихрастой соломенной чёлке, понемногу привлекая ближе, к железному щиту груди, и Серас, успокаиваясь, затихая, думала — так вот, какой вы, хозяин Хозяина... Интеграл стискивал её крепче, в этом и был он весь, лорд Хеллсинг, — сильный, властный, напористый. Мысли в голову лезли совсем дурные, шалые: а что, если сейчас впиться в его нецелованный рот поцелуем приторным, как перезрелый гранат, удерживая за коротко стриженный затылок? Но вместо этого она ершисто выворачивалась, комкуясь удобнее, и щекотно утыкалась макушкой ему, высокому-скульптурному, под подбородок.       И случилось это лишь единожды — в той мере, которую диктовал лорду Хеллсингу инстинкт самосохранения.       Дальше, после памятных событий, была огромная зияющая пропасть. Интеграл запирался в своём кабинете и никого не желал видеть. Когда принимал аудиенции – говорил отрывисто и дымил без меры. Смотрел холодно, цедил приказы сквозь зубы, был вечно недоволен положением дел в Лондоне и стремился исправить его самыми радикальными мерами.       И ему даже было кого в этом винить.       Кровь в тарелке всё не кончается, и Серас снова отчётливо видит, как текут алые разводы по алебастровым предплечьям её давно ушедшего Хозяина, а сама она перебирает коленями по неровному полу подвала. Как неподъёмен отказ от искушения, как томительно она медлит – до тех пор, пока Алукард, поднявшись, не опускает подмокшего рукава...       ...Интеграл порывисто встаёт из-за стола, щёлкая крышкой портсигара, а Серас вдруг понимает, что ориентиры дат безвозвратно стёрлись из памяти. Она уже не помнит, которую годовщину битвы за Лондон она недавно обозначила в календаре — восемнадцатую, двадцатую? — и сколько точно лет лорду Хеллсингу. Ей приходится лицезреть, как медленно, почти незримо стареет суровый синеокий мужчина, как естественные метаморфозы угасания печатями ложатся на его лицо: глубже становится складка между бровей — слишком часто ему приходилось хмуриться, - выцветает румянец гладкой кожи и более увесистой, степенной становится походка. От этого становилось ещё больнее: лорд Хеллсинг, в разы слабее неё, скоро будет вынужден сдать позиции, когда она, Серас Виктория, сохраняет свежесть двадцатилетнего рубежа, и каждую ночь гробовой сон обнимает её полой алого плаща.       — Сэр, — решается она, — сколько лет прошло?..       Интеграл, застывший было в дверях, резко оборачивается.       — Какая разница, — отвечает так уверенно, что Серас задумывается – и впрямь, какая? — сколько прошло, столько ещё пройдёт!       И это — приговор.       — Ч-что? — не верит она.       — Что слышишь, — рыком выдыхает Интеграл, в два шага оказываясь перед Викторией, — он не вернётся. После таких разлук не возвращаются.       Ложка звенит о фарфор, багряные брызги веером разлетаются по скатерти; Серас снова хочется выть от неизбывной обиды. Подбородок вымазан алым, — не то губ не успела отереть, не то, забывшись, раскусала их.       — Откуда вам знать, сэр?       — Мне?! — задыхается от ярости Интеграл, вцепляется ей в плечи, встряхивает, и вот тогда Серас становится по-настоящему страшно: он ничего не видит перед собой, его трясёт от прилившей силы, и на лбу лихорадочно бьётся голубая жилка. — Откуда знать — мне?!       — Да, вам!.. — почти взвизгивает Виктория.       По щекам её ползут щипучие слёзы, ноги подкашиваются, - жалкий вид отчаявшегося ждать. Интеграл держит её крепко, смотрит жадно, как на единственную опору в зыбком полнолунии, проклинает и молит её о чём-то в безответном желании испепелить, разъять.       — Хватит, Серас! Довольно этой блажи! — она утыкается в зелёное сукно пиджака, наощупь хватает лорда Хеллсинга за шёлковую ленту галстука и — странно — не чувствует манящих запахов, кроме жёсткого, прохладного - одеколонового. — Ты свыкнешься, и не надо пустых надежд. Всё. Я здесь.       Совсем неожиданно голос Интеграла становится ровным, спокойным, он чуть отстраняет Серас и пронзительно смотрит ей в глаза. Ловким движением подхватывает со стола накрахмаленную салфетку, примирительно, хоть через силу, улыбается, прикладывая её уголком к окровавленным губам Виктории, а потом привлекает к себе и просто целует в лоб.       И она снова убеждается: лорд Интеграл — холодный до мурашек вдоль хребта.       Неуступчивый.             ...и обезоруживающе нежный в мелочах.