clash

У Джина подгибаются ноги. Подгибаются настолько, что он падает, не удерживая чашку с кофе. Он падает настолько обессиленным, что видит, как ковер впитывает коричневую жижу, но не пытается встать на ноги, не пытается заставить себя убрать все это, он лишь переворачивается на спину и вспоминает, что еще полгода назад он ненавидел кофе, не умел его варить и не мог понять, почему кофе считают взбадривающим напитком — он его считал слабым, не действующим на его организм. Джин не любил тогда кофе, потому что он слишком горький, а класть сахар он постоянно забывал, списывая это на то, что можно поправиться. У Джина нет сил, чтобы встать на ноги; нет сил, чтобы собрать осколки его белой любимой чашки; у него нет сил, чтобы вновь поставить турку на плиту и сделать себе новую порцию напитка. Вновь приготовить кофе по тому рецепту, которому научился — Джину хочется просто лежать на полу, чувствуя, что его белая футболка намокает — Джин понимает, что на ней останутся различной формы пятна, такие не похожие и теперь постоянные; их не отстираешь, не ототрешь, а футболку придется выбросить — Джин также думает и о своих чувствах, которые не забудутся, а выбросить все-таки придется, чем быстрее, тем лучше. У Джина в голове совсем другое: он вспоминает, как когда-то теплые небольшие руки касались его спины, задирали футболку, оставляли свои отпечатки по всей его спине. Джин не любил тавтологии, но Сокджин любил, когда по его спине бегали мурашки от случайных прикосновений. А еще Сокджин любил, когда его целовали в лопатки, но этого он не успел сказать ему, как и то, что спина и шея это те места, где ему бы хотелось чувствовать его касания губами каждую минуту, не зависимо от того, где они находятся. Сокджин очень странный: он не любил прикосновений, не любил, когда к нему прикасались, обвивали его талию руками, клали подбородок на его плечо, даже списывая это на то, что его плечи очень широкие и на них удобно спать. Не любил, когда удобно устроившись, маленькие ручки тянулись к его талии, обвивая в кольцо рук и спокойно засыпали. Сокджин очень странный: он не любил, когда покушались на его пространство, но ему нравилось, когда на него давили, заставляя сбрасывать оборонительные оковы и, наконец, смирится с тем, что он не один, а рядом с ним кто-то есть. У Джина перед глазами белый потолок, справа от него большое окно, а за окном огромный мегаполис с множеством разных людей, в головах которых проносятся миллион мыслей, идей, а в его голове лишь одна, которую он даже в слух не может произнести. У Джина перед глазами картинка из прошлого, картинка, которая отпечаталась в его памяти, как фотография и хранит воспоминания, которые можно сравнить с теплым днем, потому что слишком хорошо и ничего не болит. Джин переворачивается на правый бок, смотрит в окно, чувствует, как его футболка задирается, неприятно липнет к спине, как на его коже остается горячая влага — он только недавно сварил кофе и не успел сделать ни одного глотка, но он не чувствует, что ему больно, потому что большое окно, открывающее вид на большой город, заставляет его забыть о себе и смотреть на людей; он видит не каждого, но чувствует, как кого-то из них обнимают, кого-то целуют в шею, касаются теплыми губами. Ему не нужны те теплые объятия, он бы согласился и на холодные, главное, чтобы они были. Он бы согласился на непостижимый холод, на вьюгу, хоть сейчас и лето, но ему было бы достаточно ощутить на своей спине холодный отпечаток губ, потом пытаться достать до него рукой, чтобы почувствовать — правда там что-то есть или ему показалось. Он бы согласился на ураган эмоций, отломанные ручки дверей, сломанные кровати, разбросанные книги, главное — разрушить его оковы, вновь почувствовать те руки на своей талии, вспомнить, как он терпел это через силу, а потом также затихал в объятиях, смирившись, что ему тепло и не хочется бежать далеко и без оглядки. Вновь вспомнить, что заснув, он представлял себе огромный океан, который так же манил, как и он. Сокджин очень странный, ведь он так и продолжал лежать на холодном полу с рядом разбитой белой чашкой и с разлитым кофе, не пытаясь все убрать, привести себя в приличный вид и сделать новую фотографию, заменив прошлый теплый день на новый, но уже более жаркий и счастливый. Сокджин очень странный, ведь ему по-настоящему кажется, что чьи-то губы касаются его мочки уха, потом левой щеки, оставляя поцелуй. Сокджин очень странный, потому что ему кажется, что кто-то поднимает его с пола, заставляя сесть, но он боится открыть глаза, которые закрыл минуту назад. — Джин-а, ты кофе разлил, твоя футболка намокла, а ты лежишь на полу, — его голос тоже кажется ненастоящим, но теплым, — Джин-а, тебе сделать латте? Но я не ручаюсь за отличный результат, так что, тебе лучше мне помочь, —, но почему-то его легкое касание губ о его губы, кажутся Джину настоящими. Сокджин странный, но он привык сомневаться, ждать, а потом рассеивать свои глупые мысли с помощью холодного поцелуя Намджуна. Сокджин странный, но все его таким считают, а кто-то его таким и любит и даже дарит холодные объятия, смешивая их с теплыми касаниями губ на ключицах и лопатках. _

у меня ноги подгибаются лишь в те моменты, когда ты опускаешь свои глаза.

Сокджин начал понимать, что он на самом деле испытывает. Сокджин начал понимать, что он ломает одну жизнь вместо двух, как думал об это раньше. Свою-то ему не жалко, пусть рушится, он потом как-нибудь встанет снова на ноги — с колен, но встанет прямо, но ломать жизнь Намджуну он как-то не хотел. Вечные разлитые чашки с кофе, неуклюжие и холодные касания Джина вошли в привычку, но если от ковров можно с легкостью избавиться, полы мыть каждый день, то ощущать на свое теле что-то из ряда «sorry cold» как-то не хотелось, — он был в этом уверен, он видел это по глазам Намджуна. Джин понял, что если он затянет, то рухнет где-то под лестницей, но уже без чашки в руке и спасительным поцелуем в ключицу. Просто Джин понял одно — ему тяжело признать тот факт, что рядом есть кто-то, кто сможет всегда помочь вылезти наружу сухим. Просто Джин понял — он будет любить до победного, до сжимающегося сердца, до разбитых костяшек, хоть он и не любит драться, но он будет так любить. Но Джин понял еще одну штуку — он просто боится. Боится, потому что чувствует, что обычной любовью здесь как-то не пахнет, а чем-то еще больше, когда хочется не просто банально дышать одним воздухом, чувствовать поцелуи, а радоваться и чему-то далекому, забытому, холодному, но постоянному. Примерно год назад ему было хорошо, потому что не нужно было волноваться еще о ком-то кроме себя. Было хорошо, потому что было легко, непринужденно, привычно, а потом все просто изменилось, когда ты этого не ждешь, но где-то в глубине души надеешься, что изменения будут и они должны быть определенно в лучшую сторону — мечтать не вредно. Примерно полгода назад он понял, что волноваться может быть и хорошо, ведь это значит, что ты кому-то нужен и тебя ждут — это с одной стороны;, но когда ты понимаешь, что волнения выходят за рамки приличия, когда ноги не слушаются, страх подкатывает комом в горле, а руки просто опускаются вдоль туловища — здесь уже, извини, делать что-то нужно, тем более с твоей стороны. Через некоторое время Джин понимает, что это все просто до банальности — у него фобия, когда человек боится потерять того, кто ему дорог. Все легко и просто, но переживать меньше не получается, зато ронять чашки с кофе перестает, начинает считать про себя до десяти, когда волнуется и пытается представлять Намджуна перед глазами, чтобы знать, что все хорошо. А все до неприличия хорошо, ведь Намджуну хочется послать Джина на три разные тропинки, приложить его к стене, наконец, врезать, но он понимает, что, во-первых, Джин старше, во-вторых, он человек, который вбил себе в голову, что Намджун пытается куда-то уйти, а, в-третьих, что еще просто, он его любит и за холодные поцелуи. Намджун любит, когда Джин касается его шеи холодными губами, потому что очень долго гулял по городу, а за окном не лето. Намджун любит, когда хен обнимает его со спины, кладет свою голову ему на плечо и начинает нести какой-то бред, например, о том, что люди на улице меньше улыбаются, все чаще молчат и перестают быть теплыми. А Джин любит тепло, но не когда на улице жарко, а то тепло, которое у человека в сердце. Он любит тепло, которое может согреть тогда, когда хочется закутаться в плед, погреться с помощью чашки чая и перед камином. Наверное, именно поэтому Джин и боится, что его тепло когда-то уйдет, потому что губы уже холодные, но то, что они от долгих прогулок этого он не хотел осознавать. Наверное, поэтому он себя и запрограммировал так, что все катится куда-то по наклонной, и что холодные поцелуи станут ненужными. Наверное, он просто еще не получал от Намджуна, а стоило бы. Стоило бы оказаться вжатым в стенку, чтобы видеть горящие глаза Намджуна, наверное, Джин бы тогда и понял, как он достал Намджуна, и как тот его любит, просто не говорит это, а показывает и доказывает своими действиями. Где-то после второй пролитой чашки за день, когда Намджуну надоедает видеть Джина убирающим лужу кофе, он толкает его в сторону, заставляет упасть, а потом разок бьет по лицу, трясет руками, кричит, что тот придурок и больной на голову, что он знал, что отношения будут непростыми, но не думал, что все будет так. Намджун кричит, а потом касается его губ, еще раз говорит, что Джин придурок, что ему надоели холодные поцелуи — здесь Джин понимает, что-то, чего он так боялся, вылезает наружу. А Намджун улыбается, в третий раз повторяя, что тот дурак, что они теперь гулять будут вдвоем, что теперь губы Джина всегда будут теплыми и что теперь вместо кофе они будут пить чай. Джин дурак, который боится потерять, а Намджун тот, который любит смешивать холодные поцелуи с горячими, а потом про себя произносить, что он попал с такой странной любовью и непонятной фобией своего парня.