Поговорим

— Я люблю делать людей счастливыми, но у меня не получается, — а потом голос вконец срывается, и я сгибаюсь плакучей ивою. — А мне так дороги все улыбки их, и я готова забрать отчаянье, ибо ну нет ничего печальнее, — кто-то невидимый бьет под дых, так — перехватывает дыхание, ибо, ну правда, не получается…. Голос сорвался, не возвращается, это как будто бы замыкание. — Я так люблю смех их и сияние, что они им тогда зажигаются и те моменты, когда развеваются мысли их грустные и страдание. Я так люблю «спасибо» милое, впрочем, и то не особо важно мне, — я замолкаю, вдыхаю отважно и снова хватает меня уныние, ибо, ну честно, не получается. Я ведь такая, наверное, мрачная, что им скорее всю радость пачкаю, и лишь выходит совсем отчаяться. — А ведь хочу нести я добро и свет, — голос сорвался, но нужно продолжать, — я ведь пытаюсь их всех спасать. «Даже тогда, как отдачи нет», — это уже добавляю мысленно. — Я не могу не открыться близким всем. Это, пожалуй, тоже, как часть проблем, ибо мешает порою искренность. — Мне очень дороги все, кто нравится чем-то, особенно же своей душой, — снова я падаю вниз с листвой, — даже когда больше раскрываются. Пусть узнаю и изъяны сути их, это в итоге совсем неважно мне, — а мысли вертятся точно в такт листве, только по-прежнему кто-то бьет под дых. И всё равно ведь — не получается. Вот ничего совсем, и хоть тресни я, и разбейся хоть. Всё бессмысленно. Только лишь грусть копной зарождается. Я не умею родных порадовать, сил совсем нет, почему скажите мне? Кстати, какая листва-то в феврале… И остается лишь соль заглатывать целыми чашками и стаканами, будто во мне она не кончается, снова и снова внутри вращается. Как можно жить настолько отчаявшись?

23.02.15 / 03.03.15