Шрамы

весна Он проснулся в мае и сразу погрузился в переливчатое сияние южного дня. Звуки вернулись давно, но очертаний ещё не было, и мир полоскался на ветру, как мамино платье, такое лимонно-желтое, что кислило на языке. Спокойствие, которое должно было примирить его с мыслью об уходе, оставалось, хотя ясно было, что он не умрёт. Он учился по-новому, тихо и благодарно, принимать мелочи каждого дня: глоток холодной воды, вкус хлеба и сыра, вечерний ветер, приносивший запах соли и морской травы, рыжевато-каштановую завитушку, выбившуюся из-под белого платка служанки, доброту и грубоватую правдивость Матильды Ракан, искрящееся, как игристое вино, жизнелюбие её внука. Он должен был вспоминать, анализировать, требовать новостей, но тот, другой, настоящий маркиз Эр-При, имевший понятие о долге и чести, пропал без вести, оставшись где-то под толщей подмерзшей болотной воды. Кроме того, его часто отвлекали от размышлений. - Болит? - спрашивал Альдо, разглядывая багровый рубец, проходящий от бедра до ребер. В голосе его сочувствия не было ни на суан, и Робер был ему благодарен. - Уже нет, и больше не будет. Коновал сказал - этот кусок будет самой бесчувственной моей частью, - ирония, как и размышления, давалась нелегко, но Альдо расхохотался и провел пальцем по гребню шрама, словно проверял остроту клинка: - Красивая штука. Пальцы у него были неожиданно горячими. - Когда мы придем к власти, организую орден специально для тебя, - Альдо начинал ухмыляться своим шуткам ещё до того, как договаривал их до конца, и никогда не было понятно, над кем он смеётся: над словами, слушателем или собой. - Талигойская царапина второй степени. лето - Ничего не чувствуешь, а? - фыркнул Альдо, прихватывая рубец губами, и Робер шумно выдохнул, потому что сюзерен спустился ещё ниже, туда, где никакого рубца не было, где кожа горела, плоть плавилась в предвкушении, рожденном опытом, а опыт этот был диким и неразумным, но разве вобьёшь в голову этого мальчишки хоть одно "нельзя", если он захотел чего-то? Ни за что не вобьёшь, можно даже не пытаться, но он чертовски быстро научился, и то, что он делал - так, вот так, правильно - было ярче, полнокровнее, живее, чем то, воздушное, с Лауренсией, чем воображаемое и греховное - с Мэллит. Рука сама собой легла на затылок сюзерена, пальцы запутались в отросших волосах, и всё было слишком хорошо, было, было... осень Робер поднял его на руки, перекладывая на носилки, и думал только отстранено, как о чужом или о вещи - ни следа ведь на коже, кожа совершенно цела, ни раны, ни пореза. зима - Болит? - голос Марианны, всегда такой гладкий, как бока сытого кота, дрожал от сочувствия. Тонкие её пальчики скользнули от края ребер вниз. Робер перехватил её руку, поцеловал запястье, благоухающее жасмином. - Не болит. Царапина. - Ты мог умереть, и я никогда не узнала бы тебя, - она отняла руку и снова дотронулась до белого рубца. Робер закрыл глаза. Его тело было грифельной доской, и любовница, будущая жена, самая прекрасная и самая желанная женщина Олларии, стирала прошлое каждым касанием. По крайней мере, Левий сказал, что так будет, рано или поздно, и так должно было быть, поскольку разочарование - удел маловерных. Левий выслушал его и дал так много полезных советов, Левий единственный смог понять и дать надежду, что болезнь его лечится, тем более теперь, когда очаг заражения исчез. Нужно время, много времени, привычка и не забывать пить тошнотворно-горький отвар, когда что-то агарисское или алатское возвращается по ночам. Пальцы Марианны были холодными, как у мертвеца.