Куда же ты делся, Руди?..

Он просыпается резко, с придушенным всхлипом сминая рукой футболку в районе груди. За окном ни проблеска лунного света, на часах ровно час ночи. Так он не просыпался никогда. Беспомощно хватая ртом воздух, Руди кое-как добирается до раковины и жадно припадает губами к холодному потоку воды из крана, даже не удосужившись взять стакан. Сейчас бы определенно началось нытье этого неженки по поводу их здоровья. Но этого нет. Ничего нет. А вернее никого, на том месте, где должна быть его, мать вашу, половина, как бы сопливо это не звучало. Ведь, что бы Руди ни говорил о том, как хочет наконец избавиться от надоедливой и слишком нежной части себя, это все равно шло в разрез с тем, что он чувствовал. Сделав последний глоток, он закрывает кран и до крови прикусывает губу. Каким бы ебланом не был этот его «двойник», он никогда не выходил так… Больно. Это ведь боль? Потому что никак иначе это чувство внутри назвать нельзя. Это физическая боль. Или почти физическая… Неважно. Он ушел грубо, жестко и без всякого предупреждения. И, похоже, Руди либо сильно оскорбил этого мягкосердечного, либо его опасения оправдались, и у этого кадра прорезалась вагина в период его очередного ПМС. С краешка губ медленно стекают пару капель холодной воды и падают с подбородка на побелевшие от напряжения костяшки пальцев. До него доходит, что его рука по-прежнему сжимает футболку у груди и он, скорчив недовольную мину, заставляет себя разжать пальцы и отправиться спать. Босые ступни шлепают по полу, растрепанная кровать безразлично принимает своего владельца. Только вот есть одна маленькая и совсем незначительная проблемка. Легче не становится ни на одну секунду. И если первые два часа он еще свято верил, что ему удастся заснуть или Руди вернется, то позже его застывшая фигура мало чем отличалась от одного из жмуриков, которых им посчастливилось засыпать земелькой-матушкой. А жизнь невероятная сволочь, раз он засыпает только под утро и уже по истечению получаса имеет наслаждение слушать раздражающую трель будильника. *** - Выглядишь неважно. – Серьезно? И Кертис туда же. Он уже третий, кто говорит это, после «Выглядишь, как дерьмо» от надзирателя, и вежливого «Тебе бы поспать» от крайне гейского Саймона. - Просто не выспался. - Он цедит сквозь зубы и стремительно ускоряет шаг, бросая мешок с мусором на землю. Уже в спину он слышит «Ну и хуй с ним» и только сильнее сжимает зубы. Паршивый день. Крайне паршивый день, а ведь он только начинается. Но он скорее сдохнет от уныния, чем признает, что все это из-за отсутствия Руди. Его Руди. Ладонь сама по себе тянется к груди и, забравшись под расстегнутую униформу, мнет рубашку. - Вот же!.. - Ему хочется кого-то ударить, но он только зло засовывает руки в карманы и, пнув жестяную банку, втаптывает свои эмоции в асфальт. Сейчас было бы совсем неплохо выпить… *** Громкие высокие стоны девушки режут слух, мокрые шлепки наполняют маленькую комнатку и это, похоже, должно успокаивать или, на крайний случай, отвлекать. Уж за что ему такое везение, но эта до одури пьяная баба под ним довольно-таки симпатичная. Ну, или кажется симпатичной, он тоже немало выпил. Но какая разница, кто обхватывает тебя длинными ногами, кто так громко стонет и совсем уже по-блядски царапает спину, когда он почти ничего не чувствует из-за нарастающей едкой боли? Это, знаете ли, уже ни в какие ворота не лезет, и Руди только крепче сжимает бедра девушки и все ожесточеннее вколачивается в разморившееся тело. Она едва не срывает голос, крича, и ему безумно хочется заткнуть ей рот хорошим таким кляпом. Ее руки наконец перестают выводить на спине глубокие царапины и вместо этого сжимают простыню. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточится на удовольствии. Ох, как зря, как зря он это сделал! Потому что перед глазами вдруг встает образ такого всего из себя невинного Руди, теребящего край рубашки этими своими длинными пальцами и непонимающе хлопающего ресницами. Сто раз зря. Не проходит и минуты, как он позорно кончает, едва не выкрикивая свое же имя. Перед глазами еще стоит Его образ, когда он грубо вышвыривает совершенно голую и визжащую девку за дверь, когда он становится в душ и обдает себя холодной водой, когда меняет постельное белье на свежевыстиранное и даже когда он снова пытается заснуть. И это уже вконец неправильно, да это так неправильно, словно если бы он кончал, смотря на собственную фотку, когда вокруг полно горячих телочек. Погодите-ка… Он ведь почти это и сделал! Просто невероятно! Он снова ворочается до самого утра, не в силах остановить рой жужжащих мыслей по поводу случившегося. Ко всему этому обжигающая боль, как если бы его сердце было отравой, и оно качало вместо крови яд, до сих пор не прекращалась и не утихала ни на минуту. Прочно засевшая в голове идея о том, что он и Руди два совершенно разных человека и это все же лучше, немного успокаивает. Но легче как-то не становится, а даже наоборот. Запущенный механизм не остановить, и вот он уже переосмысливает всю их, кхе, совместную жизнь, с угрюмым удивлением слишком уж часто натыкаясь на недвусмысленные сцены. Но уже вскоре усталость берет свое, и он проваливается в сон, замерев на радостной ноте скребущегося внутри желания, чтобы Руди вернулся. Настольные часы, благополучно разбившиеся не без помощи слишком уж активной девицы, и не думают оповестить хозяина о времени общественных работ, благосклонно позволяя ему хоть немного поспать. *** Утро настигает его уже поздним обедом. Пробудившийся организм никак не желает засыпать обратно, несмотря на слипающиеся веки, и приходится вставать. Кусок не лезет в горло, а от запаха яичницы едва не выворачивает наизнанку, но он заставляет себя проглотить все, отчего-то вспоминая нытье Руди по поводу его голодания. Уголки губ слегка приподнимаются, и это уже, похоже, родимый нервный тик на стрессовой почве. Башка просто раскалывается и, чувствуется, это не только из-за выпитого алкоголя. Нет, здесь еще определенно виноват исчезнувший куда-то пиздюк. Холодный душ и таблетка вроде как помогают. Вроде как. Это особо-то и не чувствуется и становится совсем уж обидно. За себя, за Руди, за постельное белье, которое ни за что в жизни не постирается само и за тех не родившихся цыплят, которых он так бездушно съел на завтрак. Настолько обидно, что это уже ни в какое железное терпение дяди Руди не вмещается. - Да куда же ты делся, Руди?! - Он кричит отчаянно громко, стараясь перекричать шепот мыслей, и со всего размаху разбивает кулак о стену, в надежде перекрыть этой болью другую. На глазах выступают предательские слезы и он бы обязательно списал это на разбитые в кровь костяшки, только вот он совсем устал. Устал от всего и даже от этой быстрой смены суток, потому что за окном отчего-то снова темно. Он просто валится на кровать, в этот раз мгновенно засыпая, размазывая кровь по щеке, в попытке смахнуть скупую слезу. *** Пробуждение от запаха любимой пиццы - лучшее пробуждение. Пробуждение от запаха любимой пиццы, когда ты засыпал в пустой квартирке - пробуждение так себе. Он садится на постели, неосознанно громко втягивая носом воздух и шарит рукой на полу, пытаясь найти домашние штаны. Сообразив, что они на нем, он встает с постели. Гулкие удары сердца заглушают все остальные звуки, тело бьет мелкой дрожью. Босые ступни практически бесшумно ступают по полу и, дойдя до кухни, Руди замирает в проеме двери. Потому что вон там, прямо перед носом, другой Руди с прямо таки садистским удовольствием поедает теплую пиццу, как будто он и не исчезал совсем на несколько дней. Будто не уходил, не сказав ни слова, а просто оставив одного. Вот же черт! Он не знает, почему все происходит так быстро. Почему выбивает из чужих рук кусок недоеденной пиццы, почему толкает Руди и тот упирается в стол, быстро моргая и растягивая кончик своей рубашки. Но он знает, почему вдруг кровь приливает к лицу, почему становится жарче, а расстояние между ними кажется меньше. Он думает о том времени, когда все пошло наперекосяк. Может, тогда, когда он кончил от одного образа своего «близнеца» в голове, а, может, еще с самой грозы. И он считает, что сейчас как раз самое подходящее время, чтобы во всем разобраться. И, наверное, не лучшей идеей было шагнуть вперед, сокращая и до этого маленькое расстояние, и настойчиво впиться в губы напротив не говоря ни слова. Все это до чертиков неправильно, потому что Руди отвечает мгновенно, будто только этого и ждал, будто знал обо всем, что творится. Потому что этот невинный Руди со своими замашками отвечает слишком хорошо, горячо и умело. И все путается, затуманивается желанием, и скоро уже не разберешь, где чьи руки срывают одежду, чьи зубы оставляют отметку на ключице и кто лежит на столе, выгибаясь от каждого прикосновения. Громкое дыхание переходит в постанывания, а они уже в громкие, пошлые стоны, в которых угадывалось одно и то же имя. Руди уже не думает о том, как это неправильно или как он докатился до таких желаний. Он видит перед собой только раскрасневшееся от удовольствия лицо и слышит низкие стоны, срывающиеся на хрип. Он чувствует под собой мягкое тело, такое узкое и горячее внутри; он чувствует, что его рука тесно сплетена с рукой Руди и, бог ты мой, разве можно в такие моменты думать что-то о неправильности? Развязка не заставляет себя ждать. Уставшие, они еле-еле добираются до кровати и с удовольствием забираются под одеяло, тесно прижимаясь друг к другу, да так, что аж тошно становится от переизбытка слащавости. - Почему ты ушел? - Я хотел, чтобы ты все понял. Не то чтобы каждому неизвестно чувство, когда что-то долго крутится в голове, а ты не можешь понять, что. И потом в один момент ты наконец-то ловишь эту мысль. Да, это, наверное, всем знакомо. Но Руди наверняка знает об этом чувстве чуточку больше, чем остальные. И не то чтобы это прямо таки заставляет его чувствовать себя счастливым, но определенная извращенная радость все же присутствует, невинно хлопая ресницами и сминая край рубашки.