Нонсенс

      — Научите меня нервно и аристократично курить, прищуриваясь и ломая нервно изгибы пальцев о кожаные кресла и диваны, путать дымом шёлковые шторы, и, возможно, я смогу красиво признаться вам в любви, стихами и безумно красивыми словами без орфографических ошибок, а пока увольте, но я хочу вас трахнуть прямо здесь на полу, — мой временный телохранитель, насколько я успел заметить, никогда не разделял слова и действия. Поэтому конец, вероятно, самой длинной в его жизни речи я услышал действительно лежа на полу придавленный тяжестью массивного тела.       Обычно на такие вот приглашения я отвечаю ударом даги в живот или файерболом в лоб, а на крайний случай всегда есть заклинание мгновенного оцепенения. Всё-таки как представитель древнейшего и знатнейшего эльфийского рода я предпочитаю тонкие возвышенные ухаживания, романтические переживания или хотя бы слепое поклонение лично моей персоне. Секс всегда лишь заслуженная высочайшая награда в конце длинного извилистого пути преклонения и восхищения. Для удовлетворения мимолётных желаний рядом всегда есть десяток другой бывших любовников и возлюбленных, не требующих эмоциональных вливаний. Ведь предаваться вот так яростно и слепо внезапно охватившей страсти могут только такие животные, как люди.       Так весело было дразнить его, поддевать самые тонкие струны, спрятанные глубоко в душе, издеваться над всеми его жизненными принципами, унижать нелепыми приказами! И видеть сквозь любимую маску невинного подростка, как он сгорает в ярости и ненависти, как тонет в смущении и стыде. Ловля бабочек в шёлк простыней — любимая игра всех бессмертных. Правила мы впитываем с молоком матери, а может даже ещё в утробе, поэтому проиграть человеку не можем априори. А уж увязнуть самому в липкой паутине вожделения... Нонсенс.       Его горячие пальцы с силой стискивают мои плечи, оставляя синяки на нежной коже. Неровное дыхание обжигает лицо и шею, и я сам тянусь к его губам, таким невыносимо желанным, что я готов растоптать всю свою гордость лишь бы коснутся их хоть на миг. Но неотёсанный вояка, кажется, воистину решил меня просто трахнуть, как грязную шлюху. Нет, даже как бессловесную скотину. Он просто сжал потной ладонью мою шею и вдавил голову в ковёр, не давая дёрнуться, вторая рука ринулась раздирать рубашку. С треском рвётся истанайский шёлк, за один метр которого можно купить с десяток профессиональных наёмников со всеми потрохами, великолепные жемчужные пуговицы работы известнейшего мастера прошлого тысячелетия, разлетелись по полу с жалобным звоном.       Жестокие губы впиваются в тонкую кожу на груди, плечах и руках, оставляя после себя жгучие засосы. Горячий влажный воздух обволакивает тело, с трудом проникая в лёгкие через сдавленную трахею. Голову уже не то, что кружит, сознание заволакивает едким туманом, руки ломает в судороге, пальцы при соприкосновении с его потным телом пронзают иголки, ткань брюк напряжена до предела рвущимся из плена членом. Если бы я мог сейчас выдавить хоть одно слово, то верно умолял бы о пощаде. Отринув гордость и высокомерие, просил бы его отыметь свою знатную персону любым варварским способом, лишь бы вкусить хоть частичку его плоти.       Но он лишь трётся возбуждённым членом об меня, и истязает жадным ртом всё, до чего дотягивается, игнорируя впрочем лицо, сводя с ума, погружая в океан мучительных наслаждений, сметая пыль бессмертной скуки.Когда грань сознания окончательно расплывается в лавине сладостной боли, давление с горла исчезает, поток воздуха вторгается в лёгкие, разрывая их и пронзая тело новой мукой. Один. Два. Три. Чужие пальцы по-хозяйски лезут в пересохший рот, лаская нёбо, дразня истосковавшиеся губы, наполняя слюной и предвкушением.       Пояс наконец-то расстёгнут, тяжёлая рука ложится на пах и сдвигает рывком давящую ткань. Мне уже не сдержаться. Набухшая головка извергает упругую струю горячей спермы на мой же живот. Из горла вырывается нечто лишь отдалённо напоминающее стон, пожалуй, я готов поверить и в ту ересь, будто перворождённые эльфы имеют в глубине веков родство с животным миром. Волна сладкой истомы накрывает истерзанное тело. Пламя стыда сжирает душу от осознания собственного поражения. Желание агонирует, но не отпускает. Ещё... Молю тебя. Ещё!       Он рывком садится в кровати, хватая огромными неровными глотками свежий воздух. Стук загнанного сердца набатом бьёт в голове. Всё тело покрыто холодным липким потом, лицо в слюне, живот и пах в размазанной сперме. Длинные аристократические пальцы нервно сжимают край простыни, такой же мокрой, как и его пижама. Руки подрагивают, щёки горят огнём, тело начинает мёрзнуть и покрывается мурашками. Сон? Неужели это всего лишь сон?       — Чего орать изволите? — грубый окрик доносится от окна, и Натаниэль ныряет обратно в противно-мокрые простыни. Не хватает ещё, чтобы этот солдафон увидел в каком состоянии он находится.       — Мне приснилось, как вы пролили красное вино на нашу любимую рубашку истанайского шёлка, на которую...       — Да, да. Я помню. Таких как я два десятка только на рукава надо.       — Ваши успехи в арифметике растут с каждым днём, а ведь мы просто позволяем присутствовать вам при беседе умных образованных существ.       — То, что я воин не значит, что я туп как пробка.       — Скорее уж как ваш меч.       — Изволите проверить сейчас?       — Оставьте ваши претензии до утра. И сделайте одолжение, заткнитесь.       Натаниэль весь разговор извивается в кровати, пытаясь избавиться от мокрой одежды. Конечно, можно открыто переодеться, но начинать новую перепалку с толстокожим охранником не хочется. После сексуальной разрядки его неудержимо тянет в сон, а уж вояка точно не упустит шанса поскабрезничать по поводу испачканной одежды. Чувство раздражения возвращается на своё законное место. Итак привычкой спать обнажённым пришлось пожертвовать после нескольких неурочных ночных тревог, когда телохранитель вытаскивал его из покоев своими руками. Как истинный высокородный эльф он, конечно, не испытывал стыда или стеснения под взорами обитателей замка непременно сбегавшихся на сигнал тревоги, но вот реакция собственного тела его насторожила, да и сравнения вслух его идеального тела с какой-нибудь грудастой горничной почему-то больно ранили в самое сердце. Он возится ещё несколько минут, устраиваясь на сухой части постели и согревшись, засыпает.       Марк, временный телохранитель главы дипломатической эльфийской миссии, сидит неподвижно в кресле возле окна до тех пор, пока по ровному лёгкому дыханию не убеждается, что несносный хозяин заснул. Он выжидает ещё десять минут и лишь затем вытирает руки и пах первой попавшейся тряпкой. Он даже себе боится признаться, что всего полчаса назад дрочил на спящего эльфа. Высокомерный заносчивый мальчишка с поганым языком, гадким характером и извращённой натурой, нарывающийся ежедневно на хорошую порку доводит до зубовного скрежета, до хруста в кулаках, до белого каления. Но едва сдерживаемое желание убить как-то незаметно переросло в ещё большую тягу приструнить, подчинить и овладеть. Даже фигуристые горничные перестали отвлекать и сегодня ночью он не сдержался.        В лунном свете Натаниэль выглядит ещё более притягательным и сексуальным, чем обычно. Возможно от того, что молчит и не играет на публику, и кажется безмятежным и естественным. Марк и не заметил, как потянулась рука к застёжкам на брюках, как сомкнулись пальцы вокруг головки набухшего члена. Гортанный чувственный крик спящего эльфа вызвал бурный оргазм, и лишь тьма позволила сохранить охраннику надлежащее суровое лицо.       Осталось всего десять дней и самое унизительное в его жизни задание подойдёт к логическому концу. Он снова вернётся на отведённое ему судьбой место и примет командование приграничным гарнизоном. Безжалостно гонять по горам орков, беспощадно муштровать солдат, бессмысленно напиваться до беспамятства и бездумно трахать каждую встретившуюся бабу — вот жизнь настоящего мужчины и он жаждет к ней вернуться. И никогда... Никогда больше не окунаться в бездонную тоску этих зелёных глаз.       Марк с досадой отшвыривает ненужную больше тряпку. Блестит словно звёздочка жемчужная пуговица на чёрном истанайском шёлке.       — Кьярр! А сон-то вещий, — вот теперь он должен решить до конца ночи ещё одну проблему века. Как объяснить испорченность дорогой во всех смыслах вещи, не называя истинной постыдной причины?