The fastest

Доброе утро. Я любил тебя сегодня. Не забудь полюбить меня тоже. И так каждое утро. Новая записка, новая любовь, новое смятое постельное белье и…пустая половина кровати. Для Сехуна не было ничего удивительного в ранних уходах Чонина, но каждый раз он удивлялся настойчивости в плане оставления записки. Ведь, казалось, будь то апокалипсис или же потоп, эта записка будет написана, во что бы то ни было. Старший всегда был внимателен к деталям их совместной жизни: завтраки, свидания, поцелуи перед уходом на работу, умопомрачительные ночи и такие домашние, черт возьми, короткие, шорты.

***

— Чонин, ты опоздаешь. — Нет, Сэ, ты же знаешь, я должен ее написать. — Скажи мне это в лицо, Чонин, ты тратишь время и чернила зря. — Нет, — уже знакомым движением руки Ким складывал бумажку и пихал в карман младшего. — Прочтешь перед ланчем. Я хочу, чтобы ты помнил. — Помнил что, хен? Тебя? Твою любовь? Нас? — Просто помни, что мы любим друг друга каждое утро, Сэ.

***

Ким Чонин болен. Определенно. Иначе объяснить эту любовь к машинам он не может. А любовь к Сехуну — тем более. Он живет младшим, каждый вечер пересчитывая языком и подушечками пальцев его многочисленные родинки, а утром любуясь переплетением двух совершенно разных тел, ведь кожа Сэ белая, как мел, а у Чонина она темная, как шоколад. И особенно хорошо это заметно при свете городских огней, просачивающихся через панорамный вид окон их пентхауса. Чонин не постеснялся потратить целое состояние, лично им заработанное, между прочим, для того, чтобы увидеть горящие восторгом глаза младшего при виде великолепного вида на Сеул. Сехун болен не меньше. Уверенность, что он нашел своего человека не покидает его ни на минуту. Каждое утро он читает записки. Каждое утро он улыбается своим мыслям и романтичности старшего. Каждое утро он любит его. Снова.

***

— Научи меня кататься на велике. — Зачем? — Хочу постараться догнать тебя. — Ты не сможешь, Сэ. — Я попытаюсь, Чонин. Так Чонин учит младшего гонять на велосипеде, а сам каждое утро учится снова. Снова гонять. По настоящей трассе. И на настоящем Авентадоре. Его босс — комок из сплошной радости и счастья, чему Сехун не верил до самой встречи с ним. У Кая, как его называют в кругах гонщиков, хорошая зарплата, его задница сидит на самых дорогих сидениях, его руки гладят самую дорогую кожу. Самую дорогую. Но не для него. Ведь дороже кожи Сехуна Ким не видел.

***

Доброе утро. Я любил тебя снова. Не забудь полюбить меня тоже. Я полюблю тебя и завтра. У Чонина всегда есть завтра. Он готов отложить все на завтра, любую гонку, любой тест-драйв, любое собеседование. Единственное, что на завтра не отложить — это любовь к Сехуну. Ведь завтра он полюбит его снова. Сехун всегда горячится по этому поводу, потому что хрена ли ты меня опекаешь, КимЧон. Но Чонин не оставляет ему выбора. Он сам весь горячий. В любой детали: будь то готовка завтрака или переключение каналов на плазме. Сехуну хочется завалить Чонина на любой поверхности, в любой ситуации. Вне зависимости от возможности. Сехун помнит, как впервые увидел старшего за рулем. Его пальцы идеально обхватывали руль новенького McLaren, ступни в новых кедах вписывались в педали, а напряженные руки Чонина заставляли взгляд останавливаться на них чуть больше положенного времени. Невозможно не смотреть на играющие под кожей мышцы. Чонин — гонщик. Сам тюнингует, сам обкатывает, сам ломает. Какая ирония. Именно так думал Сехун на первом заезде. Ведь каким психом надо быть, чтобы катать на том, что ты собственноручно ремонтировал больше трех месяцев. — Сэ, не хочешь прокатиться? — Смотря какую скорость ты мне предлагаешь, КимЧон. — Я прокачу тебя быстро, а потом я покажу тебе своих лошадок, и мы поскачем еще быстрее. — Ты гребаный извращенец. — Но ты любишь этого извращенца. — Каждое чертово утро.

***

Не сказать, чтобы Сехун не доверял Чонину, нет, он даже слишком доверял своему парню. Но видеть глаза, полные азарта и, черт возьми, возбуждения, было самой извращенной пыткой на свете. Чонин знал, почему Сехун не любил быть пассажиром в его машине. Ведь слишком большое впечатление. Позвольте, у младшего стоит, как каменный, о чем речь? — Смотри на гребаную дорогу, а то я отсосу тебе прямо здесь. — Приступай, я могу и так следить за дорогой, знаешь же. — КимЧон, ебаный ты в рот, я серьезно. — И я серьезен как никогда. Твой стояк за километр виден. Соси. Пожалуйста, — со вздохом Чонин стягивал штаны, одной рукой держась за руль в надежде не врезаться и не съехать с дороги. Сехуну нравился член Чонина. В штанах, в боксерах, не покрытый лишней тканью, в его рту, в его заднице, в его руках. Сехун мог поклясться, что этот член был слеплен специально для него по заказу с самих небес. Потому что иначе объяснить, почему он испытывал такой кайф, когда его горло таранят размашистыми движениями, парень не совсем мог. Вообще был не способен. И когда пальцы Сехуна соприкасаются с Чониновскими в просьбе доверить стягивание штанов ему, Кай расслабляется, уделяя большее внимание дороге, нежели старательным движениям младшего. И Сехуну это не нравится. — Блять, только не зубами, ты же знаешь, я не… Господи, блять… Сехун доволен.Еще бы. Ведь только он знает, насколько чувствителен Чонин к ощущению острых зубов на стволе, раздражение от которых зализывается сразу же горячих и влажным языком. Старший перестал удивляться пошлости происходящего, но, черт возьми, Сехун знает, на что давить, и это удивляет его больше всего. — Сех, если я врежусь на встречке, ты… — Ты сам сказал, что можешь уследить за дорогой в таком состоянии, так что заткни свой рот и направь глаза подальше от того, что творится у тебя между ног. Я и так дам тебе почувствовать все, что делаю. И Сехун дает. Потому что Чонин чувствует мельчайшее движение не своем члене, будь то легкое полизывание головки или же сильное надавливание пальцем на уздечку. Сехун — извращенец, но Чонин извращенец не меньше, потому что именно он начинает подаваться навстречу языку и норовящимся скользнуть снова по стволу зубам. Не выдержав, Кай позволяет одной руке скользнуть с руля на макушку младшего, надавливая с такой силой, что Сехун почти кашляет от напора, но пытается сдержать в себе это желание, просто отдаваясь во власть этому ненормальному.

***

— Удачи на заезде, КимЧонКай. — Я люблю тебя, О Сехун. — Фу, как официально. Подожди, поправлю тебе галстук, — Сэ подходит к Чонину вплотную, поправляя якобы существующий галстук и сталкиваясь с тяжелым взглядом своего парня. — Если не отойдешь, я рискую опоздать на трассу. — Это единственный раз, когда я хочу, чтобы ты рискнул, Ким Чонин. — И это единственный раз, когда я готов вообще не ехать на заезд, ведь у меня есть машина покруче, и вести ее я могу еще более раскованно, чем тот Мерседес, — ухмылка на губах Чонина означает лишь одно — Чонин имеет в виду свою машинку, и Сехун отчего-то краснеет, пытаясь справиться со штанами Кая. — Они на резинке, дорогой, можешь просто их спустить, — Сехуну хочется прибить парня за этот смеющийся взгляд. Сехун всегда отсасывает не спеша, обводя языком каждый сантиметр кожи на члене Чонина. И последний не всегда понимает, почему его член так боготворят каждое чертово утро, если можно просто сделать жесткий минет и отпустить на все четыре стороны. Просто младшему жутко нравится его член. — Я… — начинает было Чонин, но тут же толкается вперед, почувствовав, как Сехун сильнее сжал губы и втянул щеки. Ему нравится трахать младшего в рот. Грязно, пошло, бесчеловечно, когда у того уже льются слезы из глаз. Но сейчас он с адским удовольствием растягивает щеки Сехуна одна за другой. Чонина дико возбуждает вид его головки, пытающейся будто разорвать нежную кожу лица младшего, он почти видит очертания своего члена через толщу мышц. — Я хочу сделать наоборот, — на что Сехун лишь приподнимает бровь и мычит, посылая приятную вибрацию по нервным окончаниям. Чонин вытаскивает член изо рта младшего с жутко пошлым звуком. Сехун смотрит выжидающе, он знает, что Ким придумал что-то новое и не менее интересное. Осознание приходит, когда кожи его щек снаружи касается невероятно горячая и, черт возьми, мокрая головка. Чонин остервенело водит по щекам Сехуна, заставляя его приоткрывать рот и слегка надавливая на кожу. — Дай мне его, черт тебя бы побрал, Чонин. — Не терпится? — Я хочу, блять, все до последней капли внутри своего рта. Чонин позволяет Сехуну слишком многое. Так ему кажется, когда младший доводит его до края, а он кончает непозволительно долго и обильно. Сехун глотает все до последней капли, с видом довольного кота натягивая обратно штаны и шлепая по заднице своего парня. — А теперь, милый, действительно, удачного заезда.

***

Я любил тебя сегодня. Полюби нас завтра за двоих. Потому что я не смогу полюбить тебя завтра. Снова. Сердце Сехуна отстукивает в бешеном ритме, дыхание сбивается, а в глазах почему-то мокро. Чонин не должен был так закончить. Он должен был любить его и завтра, и послезавтра, и вечно тоже. Он жалеет, что выбрасывал все письма старшего после прочтения, будучи уверенным, что завтра он получит точно такое же. Но в это завтра он не получит ничего. Потому что Чонина завтра не будет. — Скажи честно, Чонин, ты меня просто разлюбил, да? Скажи, что это шутка, скажи, что ты пришлешь мне завтра это чертово прощальное письмо еще раз, гребаный мудак, скажи! — Сехун кричит в пустоту, бросая в стену все новые и новые чашки, тарелки, бутылки. Ему просто хочется верить, что Чонин просто ушел. Не туда, а просто в соседний дом, соседний город, соседнюю страну, соседний континент и пусть даже на соседнюю планету. Но не туда. Но Чонин ушел именно туда, откуда вряд ли вернется. И не просто так. — Я говорил тебе, чтобы ты перестал катать эти чертовы развалюхи, говорил? Я говорил тебе, КимЧон, что ты гребаная падла, которая даже не удосужится тормоза проверить перед заездом? Чонин, я люблю тебя, черт бы тебя побрал. Люблю! Неужели было так трудно бросить их ради меня? Сехун засыпает на полу. Около него валяются скомканные бумаги, исписанные его же почерком. На каждом листочке одно и то же. Я люблю тебя, Ким Чонин. И любил тебя каждое утро. И каждую ночь. Я любил тебя. Не переставая. Так не проси меня полюбить тебя снова. Потому что еще раз я не выдержу. Я люблю тебя. Еще сильнее, чем снова.

***

Сехуна почему-то не приглашали на похороны. Ему даже не звонили узнать о его самочувствии. Знай он, в каком морге находится тело, его бы уже не было в этой квартире несколько дней. Но ему никто не сказал. Проходят дни. Недели. Три с половиной недели. Сехун считал. Черт возьми, за это время можно было хотя бы позаботиться о единственном близком человеке Чонина! Сехун со злости бросает во входную дверь вазу, которую ему подарили друзья, узнав, что тот переезжает жить в Чониновский пентхауз. Секунда. Две. До него доходит, что ваза уже давно должна была расколоться на миллионы кусочков, встретившись с полом, и разбудить пол-округи. Но из прихожей ни звука. Сехун оборачивается.

***

— Ебаный придурок, мне это все снится, да? Ты просто мое воображение, сукин ты сын, ты же сдох, мать твою! — Сехун матерится так, как не матерился еще ни разу до этого, и от таких слов у Чонина, честно, уши сворачиваются в трубочку, и ему хочется втащить своему любимому куском арматуры, которую он где-нибудь сможет найти. — Сехун, я… — Что ты, Чонин? Ворвался в мой сон и пытаешься извиняться за то, что свалил? Нет, ублюдок, я не прощу тебя никогда, нахер, слышишь, никогда! — Чонин из сна почему-то вздрагивает, напрягается, а потом начинает улыбаться во все 32 зуба. — Хуя ли ты лыбишься, мразь? Уйди из моего сна, я же… Я же не могу так, Чонин, — Сехун падает на колени, попутно вытирая хлынувшие из глаз слезы и, правда, пытается проснуться. Только он помнит, что спать он не ложился. — Я не сон и не галлюцинация, Сехун. И та записка… — Сехун, что-то бормоча про себя, в сердцах комкает какой-то клочок бумаги и бросает прямо в лоб старшему. Чонин раскрывает довольно помятый листок со следами кофе и… — Мать моя Мария! Ты хранил ее? — и Чонину становится нереально смешно, но от этого и нереально стыдно, потому что, черт возьми, младший его неправильно понял, а он и не вспомнил о том, как его парень реагирует на такие известия. — Малыш, — хриплый от начинающихся рыданий голос Чонина настолько пропитан нежностью и извинениями, что Сехун умудряется разреветься, как девчонка, потому что какого хрена ты называешься меня малышом таким голосом, придурок. — Иди ко мне. И Сехун идет. Он готов идти в любое туда, куда его позовет Чонин. Ким достает из кармана свернутую пополам бумагу, и Сехун, кажется, уже знает, что в ней. Я любил тебя каждое утро все сильнее. Сейчас я люблю тебя больше всего на свете. Давай просто не забывать, что мы любим друг друга. Без записок. Потому что я, действительно, люблю тебя, О Сехун. И даже последний курс химиотерапии не отнял у меня этого. Теперь нас ждет другая жизнь. Где я буду любить тебя взаправду, малыш. Посмотри на меня. Сехун поднимает глаза, и видит Чонина, у которого слезы текут по щекам, как у придурка, честное слово. — Это был последний курс. Я мог не вернуться. Но я здесь. И я люблю тебя. — Обещай мне, что ты будешь любить меня даже без этих чертовых листочков. И никаких гонок, Чонин, я не хочу быть обменом между тобой и этими железяками. И…я хочу любить тебя день и ночь, а не только утро.

***

Я любил тебя каждое утро. Я люблю тебя каждое утро. Каждое утро, день и ночь. Я буду любить тебя вечно. Как и сейчас.