My Universe

POV Сэм        Солнце тёплыми лучами пригрело на щеке. Даже жалюзи плохо помогают. Я потянулся, но вовремя замер и заметил, что Дин всё ещё спит. Его ресницы мелко подрагивали, а губы… о Боже, эти губы! Как у девочки, такие мягкие, нежные, любимые. Хоть Дин всегда и обижался, что я называю его губы девчачьими, я не считаю это оскорблением или чем-то подобным. Они красивые и на вкус напоминают вишню. Может потому, что Дин любит есть вишнёвый пирог? Не знаю, да и сильно не заморачиваюсь по этому поводу. Незачем. Я просто их обожаю.        И каждый раз, каждый чёртов раз, я залипаю на Дине. На всём: на губах, на глазах, на теле, на всём Дине. Когда это началось? Да чёрт его знает! Может тогда, когда у меня начался пубертатный период? Может тогда, когда Дин показывал себя мачо перед девчонками и кадрил каждую? Может тогда, когда четырёхлетний Дин вынес меня из дома? Может тогда, когда я только родился? Что-то типо любви с первого взгляда, м-да… А может ещё до того, когда мы родились и это было предрешено судьбой? Хм… да, я всё-таки склоняюсь к последнему варианту.        Дальше взгляд падает на торс, накачанный, загорелый, сейчас нагой. Дин по-хозяйски обнимает меня за талию. Как уснули, так и проснулись. Я переворачиваюсь на бок, чтобы получше видеть всю картину, и замираю, когда Дин начинает шевелиться. Так не хочется его будить. Рука неудобно падает в щель между двумя сдвинутыми кроватями, и я тихо, насколько это возможно, шиплю себе под нос. Когда эта ситуация подходит к логическому завершению, я поднимаю глаза и вижу открытые глаза Дина.        — Прости, чувак, я не хотел тебя будить, просто… — начинаю оправдываться я, но не успеваю закончить, как брат перекатывается и оказывается сверху, мягко целует губы, а затем и всё лицо.        — Не страшно, — отвечает он и проводит руками по бокам, поглаживает — от этого действия у меня всегда мурашки по коже. Не знаю почему, просто так и всё тут.        Когда Дин всё-таки сползает с меня, то я обвожу взглядом его тело и замечаю уже-таки не хилый стояк. Боксёры никак не помогают это скрыть, лишь сильнее обтягивают налившийся кровью орган. Я ухмыляюсь — прекрасно знаю Дина — и теперь сверху я.        — Что теперь? Омлет, минет? — практически стихами спрашивает брат и облизывает розовые, мать их, девчачьи губы. Я от одного только этого жеста могу завестись.        — Думаю, — протягиваю я и, закусив нижнюю губу Дина, оттягиваю её и договариваю: — И то, и то.        Мой братец улыбается и вздёргивает бёдра вверх, хотя это довольно проблематично из-за сидящего сверху меня. И так каждое утро. Хотя нет, что я несу, каждое утро особенное. Но начинается довольно-таки не с кофе.        Я поцелуями опускаюсь всё ниже. Сначала целую затвердевшие соски. Вбираю то одну, то другую бусину. Дин уже рвано дышит и моментами выгибается в позвоночнике от ощущений, что я провёл шершавым языком по какой-то очень особой точке. Брат вплетает свои пальцы в мои волосы и иногда сжимает. Это не доставляет боли, наоборот, — добавляет остроты. Языком провожу влажную дорожку от груди до пупка, а потом спускаюсь по дорожке из волос вниз, к боксёрам. Через ткань целую контуры органа, а потом и вовсе спускаю их. Дин помогает мне в этом — поднимает бёдра, что мне удаётся снять боксёры окончательно.        Я собираю языком уже выступившую на головке капельку смазки и чувствую кисло-сладкий вкус. Не, ну точно это всё от пирогов! Вбираю глубже, пока не помогая себе рукой. Словно дразню, погружая дюйм за дюймом очень медленно. Но когда Дин протяжно стонет, просит взять глубже, я решаю не мучать его. Беру до конца, упираясь носом в лобковые волосы, и перекатываю в руке яички. Горло уже давно перестало болеть, ощущается только небольшое неприятное ощущение. Дин подаётся бёдрами вперёд, в углу одного глаза собирается капелька влаги, но я быстро моргаю. Пару движений вверх-вниз и Дин кончает, спуская прямо в горло. Я глотаю всё до последней капли и, вылизав весь ствол, отстраняюсь.        Дин ещё содрогается от волн оргазма, но притягивает, целует и обнимает. Кто говорил, что после минета противно целовать? Старший Винчестер никогда не следовал этому мифу (или утверждению?) и не брезговал, не скупясь на поцелуи. Я потёр всё ещё стоящий член через ткань боксёров. Дин, подняв своё бренное и в данный момент свинцовое тело, потянул меня в сторону ванной. Я поднимаюсь с кровати. Мы оба скрывается за дверью.        Так глупо было нам обоим сопротивляться любви. А Стэнфорд! Я уехал от Дина, дабы заглушить это неправильное чувство. А оно было самым правильным. Самым правильным решением в моей жизни было признание в любви Дину. И я до сих пор помню, как он улыбался, обхватил моё лицо руками и поцеловал. А потом прошептал: «Я тоже, Сэмми, я тоже». Счастье — быть рядом с родным человеком. Для меня это — быть с Дином.        Дин включает воду в душе и переступает порожек, а потом помогает подняться мне. Трусы, насквозь промокшие от тёплой воды, неприятно обтягивают уже давно стоящий член, но брат быстро освобождает меня от лишнего элемента одежды и намыливает мочалку гелем для душа, который пахнет цитрусовыми фруктами. Я стою, отдавая своё тело каплями воды и рукам брата. Дин проводит мочалкой по плечам, оставляя дорожку из пены. Так он намыливает меня полностью, я делаю тоже самое, добавляя ещё геля, ласкаю тело брата.        — Теперь моя очередь, — произносит Дин и, прижавшись всем телом, целует, просовывает свой язык в мой рот, растирает пену по телу. Затем мы смываем мыло с тел друг друга. Дин тянется к тюбику со смазкой, стоящему на полочке рядом с гелем, и вновь говорит: — Ты не против?        Я отрицательно качаю головой, наблюдая за действиями брата. Вот он откручивает крышку, выдавливает на пальцы остатки прохладного геля, пахнущего мелиссой, и убирает пустой тюбик обратно на полку.        — Теперь повернись к стене, прижмись к кафелю и немного выпяти задницу, — над ухом произносит Дин, и я весь млею, что даже ноги подкашиваются. Он прикусывает мочку и оттягивает. Когда он отстраняется, то я быстро выполняю все действия.        — Молодец, — шепчет Дин. — Хороший мальчик. Хороший братик, — и вводит сразу два пальцами в мой анус.        Стенки обхватывают пальцы, что ногти скребут по ним, отчего я выдаю протяжный стон. Пару движений и Дин добавляет третий палец. Сначала чувствуется боль, но он даёт мне привыкнуть и просит расслабиться. Выходит трудно, но я уверяю, что уже готов.        — Сэм, я не хочу тебя порвать.        — Да трахни ты уже меня, — злобно шипя, говорю я. — И вообще, по-моему, болтать во время секса — это моя привычка, так что…        Но договорить я не успеваю — Дин входит сразу до конца. Он прижимает меня всем телом к холодному кафелю и начинает двигаться.        — И. Потом. Не. Ной. Что. Болит. Зад, — разделяя каждое слово сильным толчком, сказал Дин.        Мне приходится закусить губу. Если будет болеть, то в этом буду виноват я. Я даже не могу нормально дышать. Мы оба рвано дышим, а Дин всё сильнее толкается в меня, словно вымещает злобу. Когда брат резко проходит по простате, я непроизвольно вскрикиваю. Дин, теперь входящий под нужным углом, каждый раз вколачивался по нужному месту, что хочется выть.        Брат немного отступает назад и обхватывает мой член ладонью. Ещё минута рваных движений и я кончаю, выплёскиваясь в кулак Дина. Ему хватает ещё пары движений, и он наполняет меня своим семенем. Выходит уже обмякшим членом и целует за ухом.        — Сэмми, прости, я не знаю, что на меня нашло.        Да, Дин никогда не был идеальным. Не идеальным братом, не идеальным человеком. Но, чёрт, в этом мире никто не совершенен. Абсолютно никто. Но я полюбил его таким — немного грубым, но нежным внутри, пошлым, красавчиком с девчачьими губами и изумрудными глазами.        Я поворачиваюсь и целую его, слабо улыбаясь. Сперма вытекает, но сушить кожу ей не позволяет вода. Мы ещё немного принимаем душ и выходим. Зад и действительно неприятно жжёт. После того, как мы оделись и заправили постель, мы принялись завтракать. А когда и с завтраком было покончено, то Дин достал какую-то мазь из сумки и сказал:        — Ложись на кровать, на спину, спускай штаны. Будем лечить, Сэмми, — и поцеловал в висок, пока я не смог скрыть улыбки. Да, пусть Дин и порвал мне зад, но он заботится. А это — многое…        Забота Дина никогда не знала границ. Казалось, ради меня он готов на всё. Он воспитывал меня, когда не стало мамы. Он заменил мне отца, когда тот искал Азазеля. Он заменил мне всё, стал маленькой вселенной. Моей вселенной.