Жажда жизни

— В этот раз хочу немного… иначе… — протянул Хисока с запинкой. Иллуми помолчал, внимательно глядя на его лицо. Иллуми не привык выказывать удивление, но то, как Хисока сильно боится смерти, стало неожиданностью. И неожиданность эту можно было использовать. До того, как они перешли из бара в каюту, Хисока умудрился нажраться. Иллуми не мог вспомнить случая, чтобы Хисока пьянел, обычное тому все было нипочем. А теперь вот — расклеился. Иллуми не мешал ему опустошать бутылку за бутылкой и даже заботливо помог добраться до их общей комнаты-люкс с огромной кроватью. — Хорошо, — спокойно ответил Иллуми, прислушиваясь к себе. Сперва мысли туманила чернота, словно в голове царила глухая ночь без проблесков света. Но чем дольше он смотрел на чужую понурость, тем больше они прояснялись, тьма уступала место идее. Выходит, Хисока слабее, чем Иллуми предполагал. Иллуми тоже мог бы бояться смерти, которую может навлечь на него и Хисоку проклятие Аллуки, но… Все умирают. Любящему опасные развлечения Хисоке давно следовало понять, что ничего в этом страшного нет, ведь он себе ни в чем не отказывает, каждый день отрывается по полной. И слишком редко бывает с Иллуми, которому кроме игр с Хисокой развлечься совершенно нечем. И это Хисокино «иначе» не окрыляло. Уже сдернувший с себя одежду Хисока трахать Иллуми не будет. Иллуми давно понял, что если хоть раз позволит Хисоке сделать это — тот потеряет к нему интерес, как к использованной вещи. Но Хисока имел в виду другое: — Я хочу ощущений, — произнес он. — Я словно… хочу жизни, понимаешь! — последнее он прокричал с каким-то странным отчаяньем. Иллуми наклонил голову на бок и поднял обе брови. Таким Хисоку он не видел еще никогда. — Битвы приносят удовольствия… И раны… понимаешь? — продолжил Хисока. — Если противник силен, я ощущаю ее — жизнь. Любая рана дает ее ощущение… Ну почему, почему мы решили никогда не биться… Иллуми понял, чего хочет несущий пьяный бред Хисока гораздо раньше его самого. Он подошел к декоративной шторе, прикрывающей иллюминатор, и сдернул с нее широкий ремень-подвязку — толстую полоску натуральной кожи, поддерживающую каскады тяжелого бархата. Ремень оказался идеальным — длинным и гибким. Взвесив его в руке, Иллуми одним движением сдернул с себя блузу и вернулся к Хисоке. Шел он медленно, качая бедрами и волосами. Давая Хисоке время до конца оформить свою просьбу. И тот созрел для нее: — Да… Да… Так! — оживился он. — Отхлестай меня, Иллуми. А потом мы… займемся сексом. Хочу побольше твоих штучек. Булавок или… А, если я стану против? — беспомощно добавил Хисока. — Передумаю? — Могу привязать тебя, — Иллуми наклонился над Хисокой и заглянул ему в глаза. Говорил он спокойно, уже зная, что сделает с Хисокой. Пока тот так слаб и утратил апломб, Иллуми привяжет его и к себе — насколько сможет. Сперва даст тому то, чего он хочет, но по-своему. А затем получит с Хисоки то, чего хочет сам. — Привяжи, — отозвался Хисока, не отрывая дрожащих зрачков от букв, возникших в глазах Иллуми. А затем влез на постель и улегся, широко разведя ноги. Руками он взялся за спинку кровати и замер, словно его привязали веревками, вынудив распутно выставить себя на обозрение. Невозбужденный член свесился в бок, сквозь кожу были видны очертания мускул, кожа казалась атласной и удивительно нежной. Иллуми было не жаль ее портить. Он поднял руку с ремнем и ударил Хисоку. А потом еще и еще. Удары посыпались градом. Они удовлетворяли друг друга много раз, но Иллуми никогда еще не делал Хисоке больно. И они ни разу не долбились в задницу, все было поверхностным, несерьезным. Чисто для взаимного снятия напряжения. А теперь он лупил Хисоку, не сдерживая себя, с оттягом хлестал его ремнем, щадя лишь только одно лицо, да стараясь не попадать по вставшему после первых ударов члену. Иллуми вложил в каждый удар частичку того темного, что постоянно путалось в затуманенных семейным гипнозом мыслях. Того темного, что плескалось в глазах, давно потерявших всякое выражение. Огорчение за поведение Киллуа, тайную обиду на родителей, пренебрегших им в пользу младшего сына. Разочарования в Хисоке, похожем на животное, думающим всегда лишь о себе и малолетках. Не желающего замечать, что Иллуми испытывает к нему далеко не дружеский интерес. Пусть теперь беснуется, выгибаясь от ударов, считая, что на теле веревки, которых у Иллуми даже и не было. И совсем скоро Иллуми обовьет его и другими путами — тоже невидимыми, но очень прочными, которые свяжут их надолго или навсегда. — Так! Так! Так! — Хисока был очень доволен. Он запрокинул голову и ерзал, охотно встречая каждый удар. На вид он был абсолютно безумен, как если бы только что убил кого-то сильного. — Так, — спокойно подтвердил Иллуми, опуская руку с ремнем. По его молочной коже струился пот, хотя других признаков утомления видно не было. Дышал Иллуми тихо, и его лицо было по-прежнему абсолютно бесстрастным. У Хисоки же дыхание сорвалось, грудь высоко поднималась, стоящий колом член подпрыгивал, когда во время вдохов мышцы живота перекатывались под кожей. Его руки были все еще подняты, ноги — разведены, словно он в самом деле привязан. Вход в тело между накачанных ягодиц даже самую малость не приоткрылся. Очевидно, что Хисока ни разу не был снизу. До сегодняшнего дня. Его ладное, расписанное полосами от ремня, тело будет принадлежать одному Иллуми. У того уже слишком многое в жизни потеряно или отдано другим за просто так. Хисока не возглавит этот список с конца. У Иллуми есть своя жажда к жизни, свои потребности. Даже чувства имеются. И, если никто этого не видит, он оставит их лишь для себя и будет брать, что ему положено, так же не думая о чувствах других. Он медленно разделся, влез на Хисоку сверху, оседлал его бедра, взял двумя пальцами за щеки, вынуждая посмотреть на себя. — Ты мой, только мой, — мысленно проговорил Иллуми. Вокруг его зрачка поплыли буквы. — Твой, — охотно подтвердил Хисока и расплылся в улыбке. В его узких глазах больше не было страха. Он смотрел на Иллуми, как кот на сметану и охотно внимал ему. Отец и дед всегда учили Иллуми пользоваться чужими слабостями. У тех, кого используют всегда есть возможность защитить себя. Для этого просто не нужно демонстрировать свои страхи перед другими. Хисока сам виноват, что сейчас Иллуми оказался сильнее. Сам виноват, что Иллуми так хочет его. Потому что Хисока слишком красив — от одного вида его обнаженного тела член наливается кровью. Этот сильный мужчина, которого другие считают мясником, и дрожат от одного звука его имени просто создан для того, чтобы отдаваться Иллуми Зольдику. И он — будет. Иллуми медленно провел раскрытой ладонью по бедру Хисоки — прямо по широкому, налитому рубцу. Ногти на его руке удлинились. Он осторожно провел ими по подобравшимся яичкам Хисоки, отчего те стали еще тверже, потер подушечками мягкой рыжие волоски под ними. А затем Иллуми грубо всунул в Хисоку сразу два пальца, отчего тот задрожал всем телом. Иллуми медленно повернул руку, раздирая нежную кожу ногтями. Алая артериальная кровь потекла по его запястью. Кровь отлично увлажняла — лучшей смазки не придумаешь. Хисока продолжал иногда вздрагивать, пока Иллуми методично двигал пальцами, разрабатывая его. Он продолжал свой мысленный разговор с Хисокой, внушая, что без боли никакого удовольствия быть не может. А без боя — может. Но без Иллуми не может. Хисока хорошо поддавался внушению, иногда сжимаясь вокруг пальцев Иллуми. Когда тот решил, что достаточно — поднялся, пристроился сверху и резко толкнулся в Хисоку, вдавился в него до упора. По низкому урчанию Хисоки было ясно, как тому нравится боль. Удовольствие от боли, которую причиняет ему Иллуми останется навсегда, вопьется в сознание. В самую глубину, под алкогольный угар. Но возбуждаясь, Хисока всегда будет вспоминать Иллуми. Его одного. Иллуми двигался ритмично и медленно, иногда прогибаясь вперед. Длинные волосы падали на Хисоку, скользили по его телу, обволакивая темнотой. Иллуми никак не стимулировал чужой член, только иногда приникал к нему своим животом и тут же отстранялся, но Хисока все равно кончил раньше него. Иллуми замер, наблюдая, как тот низко стонет, выплескивая семя себе на живот. Он даже пропустил момент, когда снова задвигал бедрами — зло и жестко, чтобы самому кончить в Хисоку. Иллуми испытал неизведанное до этого момента блаженство, он зажмурился и сам весь затрепетал. С его губ слетел глухой длинный стон. Никогда до этого он не ощущал себя настолько живым. Засыпая, он уютно прижимался к отрубившемуся Хисоке, и даже тьма, вернувшаяся в голову, не могла отнять у Иллуми тепло его тела. — Мы вчера развлекались? — слабо поинтересовался Хисока наутро, убирая спутанные волосы со лба. — Да, — только и ответил Иллуми, не оборачиваясь к нему. Он не собирался объяснять — почему постель выглядит так, словно на ней обесчестили несколько невинных девиц. И следы на теле Хисоки и то, почему у того зудит задница. В конце концов, тот сам просил что-то особенное. Сам спровоцировал Иллуми своей слабостью вставить себе в голову иглу и сделать внушение. Если Хисоке хватит сил и способностей, чтобы их обнаружить — он станет свободен. Но что-то подсказывает Иллуми, что нет — не хватит. Поэтому Хисока будет возвращаться к нему и просить трахнуть себя. Все чаще и чаще, пока не придет день, когда он постоянно захочет быть рядом с Иллуми. Только так он будет ощущать себя по-настоящему живым.