Скажи это

Солнце играет бликами в волосах Ойкавы, а небо отражается в его глазах – и за то, что ты обращаешь на это внимание, тебе хочется избить самого себя. Ойкава смеётся, как свет и счастье, если бы они имели звук, и ты решительно не понимаешь, откуда такая поэтичная чепуха в твоей голове. Иногда Ойкава похож на подделку: улыбка слетает с его лица, как тонкая сухая кожица с лука, а глаза темнеют и вместо глянцевого блеска в них появляется густой и глубокий, как у сиропа. Но Ойкава вовсе не подделка, хотя об этом вообще вряд ли кто-то задумывается, он просто с двойным дном. Слишком сложный – не разберёшься ни с первого, ни с сотого взгляда. Ты смотришь на Ойкаву почти всю жизнь: он как прозрачное лазурное мелководье, резко обрывающееся потрясающе синей глубиной. Глубина Ойкавы – чрезмерная ответственность, жуткое высокомерие и поразительно серьёзное отношение ко всему, что зависит от него. Такого Ойкаву ты любишь. Эта мысль даже не смущает больше, она отшлифовалась и пообтёрлась в сознании, встала на место, как недостающий паззл. Правильная и простая – ты влюблён в Ойкаву Тоору. Ойкава идёт рядом, похожий на твои дурацкие мысли и бешеное сердцебиение, которые ожили и обрели плоть, смеётся и кривляется – прозрачно-глянцевый – и такого Ойкаву ты любишь тоже. Ты ощущаешь себя разомлевшим, на грани сна и яви, когда Ойкава склоняет голову любопытно и едва-едва обеспокоенно: - Ива-чан, ты в порядке? - Да... Я просто тебя… - глаза Ойкавы блестят солнечным днём, и меньше всего тебе хочется всё испортить. Мысль резко пробивает голову, а собственные слова режут слух, так что хочется закрыть уши руками. Остановись. - …ударю, если ты не прекратишь идти с таким дебильным выражением лица. Ойкава смеётся и ожидаемо не прекращает вести себя так, как вёл до этого. Твои трясущиеся руки – вата, даже не получается дать ему заслуженный подзатыльник. Рядом с тобой вышагивает широкоплечее рослое лето, обдавая чувством, подозрительно похожим на счастье, и это лучшее, что с тобой случалось. Ты обещаешь себе не портить то, что есть между вами, во что бы то ни стало. Но Ойкава ведёт себя, как чёртов ублюдок! Ты думаешь, было ли начало у твоей одержимости тёплым, глупым и совершенно дурацким Ойкавой или она была внутри тебя всегда. Ойкава не меняется, сколько ты его помнишь: в шесть лет он падает с дерева, сдирает колени с ладонями, смотрит на тебя и улыбается, пока ветер раздувает его волосы и размазывает слёзы с соплями по щекам; в третьем классе средней школы, когда вы проигрываете, он смотрит на тебя точно так же, и улыбка его точно такая же, и слёзы его с соплями всё ещё такие же. Ты помнишь, как тебе хотелось обнять крепкого мосластого Ойкаву и успокоить – всегда, когда он плакал, пусть это и было редко – и думаешь, что всё-таки у этого чувства не было начала. Его принесла с собой улыбка Ойкавы, а у неё начала не было тоже. - Ива-чан! – Ойкава машет рукой перед твоим лицом. – Вернись сюда, как же я без тебя? Ива-чан! - Чего тебе? - С возвращением, - он обезоруживающе улыбается, совершенно не зная, что ты не только безоружен, но и демотивирован для ведения боя. - Чего тебе? - Ива-чан, ты злой! В двух кварталах от школы открылась кофейня, давай сходим? Мне говорили, что там здорово. Ойкава машет руками, будто не устал после трёхчасовой тренировки, что-то ещё рассказывает, кажется, назначает дату… «Интересно, ему девчонки про кофейню рассказали? Наверняка на свидание затащить хотели,» - это всё, о чём ты думаешь. Боже, это настолько тупо, что тебе даже стыдно. - Ты не приболел? – Ойкава кидается к тебе так быстро, что ты даже понять ничего не успеваешь. И всё ещё не понимаешь, когда он касается бледными, бескровными после тренировки губами твоего лба, прижимается крепко-крепко на какое-то мгновение. Участок над верхней губой Ойкавы влажный от пота и холодный, а губы сухие и гладкие, как бумага. – Вроде не горячий… - Я л!.. – ты шарахаешься от Ойкавы, как от прокажённого, и хлопаешь ладонью себе по рту. Идиот. – Я латте пью. «Так крепко не прижимаются, чтобы измерить грёбаную температуру!» - думаешь ты, а Ойкава смотрит с нескрываемым беспокойством, и только из-за его взгляда до тебя доходит, что щёки твои краснее красного. Ты смущённо кладёшь ладонь на шею – она горяченная и тоже наверняка красная. - Пойду с тобой, только отстань от меня. - Ты точно в порядке? - Да, собирайся. Вы добираетесь до кофейни только через четыре дня, в выходные. Вообще-то от этой схемы веет идиотизмом: найти кофейню рядом со школой, чтобы в выходной ехать к школе и оттуда идти в кофейню. Но ты не говоришь об этом Ойкаве, потому что у него на лице почти неприлично широкая улыбка, в глазах искрится что-то, от чего к щекам незаметно приливает кровь, и смотрит он только на тебя. Почти каждая его фраза начинается с твоего имени и, блин, это потрясающе или очень близко по значению к этому слову. На Ойкаве широкая майка и какие-то пижонские шорты, и от него просто невозможно отвести взгляд. Ойкава красивый – так говорят почти все, но ты не можешь думать о его внешности отдельно от характера. Ойкава идиот: он идиотничает и выражение лица у него идиотское тоже. В кофейне хорошо работают кондиционеры, но людей просто дофига, поэтому в очереди жарко. Ты стоишь вместе с Ойкавой, будто во сне рассматриваешь три полупрозрачные родинки у него на плече, соединяешь их воображаемыми линиями. По шее Ойкавы течёт крупная, наверняка тёплая капля – ты замечаешь её не сразу, но потом просто не можешь перестать думать о ней. Ты не знаешь, чего тебе хочется больше: хотя бы просто дотронуться, смазать её пальцем, слизать или всосать, чтобы почувствовать вкус Ойкавы. Твоя рука тянется медленно и выглядит совсем как чужая, поэтому когда до тебя доходит, что ты делаешь, она уже лежит на шее Ойкавы. Сердце резко поднимается к самому горлу и начинает колотиться, как таймер на бомбе. Ты даже не можешь придумать, как выйти из положения, потому что позвонок у основания шеи Ойкавы такой правильной влажной остротой лежит под твоей ладонью, что думать получается только о нём. Ещё о том, что Ойкава всегда был мосластым: его кости торчали острыми пиками везде, где вообще могли торчать физически, сколько ты его помнишь. Кости у Ойкавы крупные, крепкие, наверняка тяжёлые – из-за них он выглядит крепче, чем на самом деле. - Ива-чан, что такое? - Я пойду столик займу, - твой голос звучит так странно, что ты с трудом узнаёшь его. Зрачки Ойкавы на миг расширяются – и ты понимаешь, что он заметил. Рука всё ещё влажная от шеи Ойкавы, и ты сжимаешь её в кулак, со стыдом вспоминая, как минуту назад хотел слизать… Господи, за что тебе всё это? Когда ты хватаешь со стандартного набора на столе влажную дезинфицирующую салфетку, то кажешься самому себе не только красным с головы до ног, но и жутко вымотанным. Ойкава приземляется напротив минут через пятнадцать – взмокший и разгорячённый – и тебе снова до покалывания в пальцах хочется к нему прикоснуться. - Можно я попробую? Вообще-то ты прекрасно знаешь, что с Ойкавой лучше сто раз подумать, прежде чем сказать что-то или сделать, но в этот раз ты слишком разморён жарой и самим Ойкавой, поэтому просто машешь рукой. И только когда верхняя губа Ойкавы полумесяцем ложится на кромку твоей чашки, ты начинаешь осознавать, что сделал. Он отпивает всего ничего, тут же морщится – «Ну и гадость, Ива-чан!» – и отдаёт тебе чашку. - Хочешь? – ты усмехаешься и чуть расслабляешься, видя глупый рисунок на пене в чашке Ойкавы, и отказываешься, больше чем уверенный в том, что там какая-то жутко сладкая хрень. Ойкава пожимает плечами и с величайшим блаженством на лице начинает есть свой десерт. А ты с извращённым удовольствием, наверное, не до конца отдавая себе отчёт, прикладываешься к своей чашке, туда же, откуда только что пил Ойкава. В твоей голове крутятся сопливые мысли о непрямом поцелуе, и в своём мысленном ежедневнике ты переносишь удивление собственной тупости и угрызения совести на вечер. Рот Ойкавы, измазанный какой-то сладкой гадостью, и его язык, влажно проходящийся по этой самой гадости, отпечатываются на обратной стороне твоих век, в черепной коробке и в сознании и преследуют тебя ещё целую уйму времени. В следующий раз тебя переклинивает прямо на тренировке. Ты ничего не можешь поделать со своей концентрацией и вместо того, чтобы думать о мяче, думаешь об Ойкаве. О том, как он без остановки вытягивает из корзины мяч за мячом и тренирует подачу, о том, как обмахивает себя, приподнимая низ футболки, как убирает мокрые волосы назад. Когда вы в паре тренируете приём подачи, перед твоими глазами застывают его выверенные точные движения, ничуть не обмякшие и не усталые, хоть вы и тренируетесь уже чёрт знает сколько. - Ива-чан, проснись! – вопль Ойкавы глушит смачно прилетевший в твоё лицо мяч. Идиот прыгает туда-сюда и машет руками, и по его ехидной улыбочке ты понимаешь, что мяч нифига не случайно прилетел аккурат тебе в лицо. Тупокава получает вполне заслуженный поджопник и между вами завязывается шуточная потасовка, из-за которой вы уходите самыми последними. Это вовсе не редкость, ведь Ойкава конченый трудоголик, вы почти всегда задерживаетесь допоздна. - Всё из-за тебя, Ива-чан… - ты кидаешь в Ойкаву мяч. – Меньше надо в своих мыслях витать на тренировках, - он ловит его и перекидывает тебе. - Это твоя вина, - ты прикусываешь себе язык. - А? Не я же заставил тебя думать непонятно о чём, - какого чёрта ты хмуришься, Ойкава? - Вообще-то ты... – молчание повисает над залом тяжёлым мутно-серым облаком, а глаза Ойкавы блестят, словно заряды молнии. Он даже дёргается, собираясь подойти к тебе. – Т-ты, ты прав. Это всё я, - кажется, во второй раз ты прикусываешь язык до крови. Ойкава длинно выдыхает и отворачивается к корзине с мячами. Ты ждёшь у дверей спортзала, пока он откатывает корзину в подсобку. На улице уже темень, и на свет из зала летят ночные мотыльки. Дневная духота прошла, вечерний ветер приятно холодит всё ещё не до конца остывшую кожу – вот бы что-нибудь так же охладило твои мысли и то горячее пульсирующее месиво, которое образовалось в груди. Ойкава возникает перед тобой неожиданно – наверное, ты опять ушёл в себя – заставляет вжаться в дверной косяк и нависает сверху. Не то что бы ваша разница в росте позволяла ему нависнуть, но когда он так близко, то эти сантиметры кажутся длиннее, чем в действительности. Лицо Ойкавы до жути близко, по нему ползёт вечерняя, смешанная с ярким светом зала тень, и оно манит даже сейчас. Наверное, каким бы Ойкава ни был, каким бы ни стал, твоё сердце он уже не вернёт (ещё бы он был в курсе, что забрал его окончательно и бесповоротно). - Ойкава… - ты кладёшь руку ему на грудь, чтобы, кажется, оттолкнуть – но чувствуешь горячую кожу и бешеное сердцебиение, точь-в-точь как у тебя самого. Сознание уезжает на американских горках. – Ойкава, давай в-в… э… выйдем уже отсюда?.. - Тц, Ива-чан, когда же ты скажешь это? – Ойкава на мгновение касается твоего лба своим, имитируя убогое прощание из зарубежных мелодрам, и отходит от тебя так же резко, как отталкиваются друг от друга одинаковые полюса магнитов. Тебе жутко хочется его остановить – словом или действием, чем угодно. Но на ум ничего не идёт, тело немеет, а язык вроде как проваливается в глотку. Рука Ойкавы так близко – меньше, чем в полушаге, тебе даже шевелиться не надо, чтобы схватить её сейчас и уж точно никогда больше не отпустить. Но твои пальцы тяжелее, чем все льды Антарктиды, и рука Ойкавы перед глазами вдруг становится дальше некуда. Ойкава не сутулится и даже не опускает голову, но походка его похожа на полёт проржавевших скрипучих качелей, и почему-то тебе кажется, что глаза, скрытые за волосами, темнее самого тёмного сиропа. Глаза Ойкавы – нихрена не зеркало его души, они – прозрачное стекло, сквозь которое видно всё, о чём он думает. Особенно тебе. Никто ничего не замечает: Ойкава липнет к тебе, как банный лист, а ты сверлишь его хмурым серьёзным взглядом. Но только тебе видно, что блики в глазах Ойкавы колючие, будто иголки, а руки его жёсткие и напряжённые. Наверное, он бы шарахался от тебя, если бы был менее заметным. Ойкава из тех людей, которые прячут что-то на видном месте: он настолько скрытный, что ему проще быть открытым. Когда перед людьми скачет улыбчивый энергичный идиот, никто даже не подумает, что у него есть что скрывать. Наверное, Ойкава понял, что именно ты скрывал от него, вот и бесится. Вряд ли он ждал такой подставы от тебя. Ты и сам от себя её не ждал. Каково будет жить без Ойкавы? Господи, ты даже никогда не задумывался об этом. Никогда не задумывался о том, что Ойкава – отдельно существующий человек (он никогда не вёл себя так, чтобы ты мог об этом задуматься). Чёрт, как же он бесит! Ты вылавливаешь его в перерыве между концом уроков и началом тренировки. - Эй, придурок Ойкава! Кончай ходить, как пришибленный, это раздражает. - О, Ива-чан, ты складываешь слова в предложения? Серьёзно? – голос ублюдка сочится сарказмом, глаза притворно округляются. Тебе жутко хочется заехать ему по лицу, но когда он продолжает, весь твой запал резко испаряется. – Больше ничего сказать не хочешь? - Нет. Тебе страшно. Вдруг сейчас твой любимый придурковато-солнечный Ойкава развернётся и уйдёт. Никогда больше не вернётся. Вот блин, ты никогда не думал, что с Ойкавой можно такого бояться, он ведь липучий, как жвачка. - Тогда я тебя заставлю, Ива-чан. - Зачем? Ты правда не понимаешь, что Ойкаве от тебя нужно. Зачем ему слышать это, если вы и так уже друг друга поняли? Может, он просто надеется, что ошибся? Надеется, что ты не запорол вашу дружбу длиною в жизнь? Твоё сердце пропускает удар за ударом, и в какой-то момент ты чувствуешь себя близким к клинической смерти. Ойкава выдаёт: - Потому что я без ума от тебя, - на лице Ойкавы просветление покруче, чем у Будды, и во взгляд его резко возвращается солнечно-морская лазурь. Тебе хочется хлопнуть себя по лбу, будто до тебя долго не доходил смысл глупого, сто раз перешученного анекдота. Ты привычно чувствуешь себя полным идиотом – с Ойкавой всегда так. С кем поведёшься… - Ты… Чёрт тебя подери, какой же ты всё-таки тупой! – ты хватаешь Ойкаву за ухо, задавая нехилую трёпку, но быстро остываешь, краснея, как рак, когда его пальцы тёплым кольцом смыкаются на твоём запястье. Ойкава улыбается, внутри него горит солнце твоей жизни, а снаружи вас обдувает тёплый летний ветер. Твоё сердце бьётся заливисто и сумасшедше, а в руках у тебя нечто удивительное и прекрасное. И пока вы так стоите, тебе кажется, что эйфория будет вечной. Всё заканчивается на следующий день. Ойкава приносит с собой два бенто, подсаживается к тебе, когда ты уже запиваешь своё, и предлагает кусочек омлета со своих палочек. - Отвали. - Нуу, Ива-чан! Я так старался специально для тебя! В итоге вам приходится через силу доедать старания Ойкавы, и ты бы рад возмутиться по этому поводу, но улыбка напротив тебя искрится ярче бенгальского огня. Привычно грубые слова застревают в горле, ты почти открываешь рот, чтобы сказать что-то приторно-сопливое – и понимаешь, что Ойкава хитрый сукин сын. Осознание приходит запоздало и неожиданно, хоть ответ и лежал на поверхности. Ойкава не отстаёт ни через неделю, ни через две. Прилепляется к тебе, как деталь, смазанная супер-клеем. - Ива-чан, давай на горячие источники съездим? - Ты меня соблазнить, что ли, хочешь? - Эмм, нет? - Хрен тебе. - Ива-чан! А в бассейн? - Нет. - А в кино? - Нет. - Фестиваль? - До него ещё долго. - Но ты не отказываешься? - Нет. - Нет – это «нет»? Ты хмыкаешь и уходишь вперёд (в спину тебе упирается осуждающе-обиженное «Ива-чан!»), не дожидаясь, пока Ойкава закроет зал. Он догоняет меньше, чем через минуту – притирается плечом и идёт близко-близко. - Я придумал… - в его голосе слышится стрёмная идея, которая дорого обойдётся именно тебе. – Приду с ночёвкой, - Ойкава делает такое лицо, будто стоит тебе отказаться, он тебя свяжет и всё равно придёт. Ты закатываешь глаза: - Ладно. - Йееей! – стёртые длинные пальцы снова сжимаются на твоём запястье, и ты неожиданно для самого себя отлепляешь их и сжимаешь в своей ладони. Скула и висок Ойкавы краснеют, но ты так и не понимаешь, обман это бокового зрения или чистая правда. Ойкава сопит где-то снизу, но ты прекрасно знаешь, что он притворяется. А он знает, что ты знаешь – хочет доканать тебя. Возможно, ты никогда не скажешь эти слова, но, чёрт возьми, Ойкава даже не лучшее, что было в твоей жизни, он и есть твоя жизнь. Одна из самых крепких её опор, ключ-элемент, ядро. Неужели он не заслужил? Твоё сердце (то, что осталось от него) переполняет не пойми откуда взявшийся кислород и неожиданное чувство полного всемогущества. Ты поворачиваешься, опираясь на согнутый локоть, и совсем не удивляешься смотрящим на тебя глазам. Взгляд Ойкавы тёмный и даже немного чужой – такого ты ещё не видел. Он выжидает, напряжённый и полностью готовый, как змея, а глаза его бешено высматривают что-то и будто анализируют. Это тоже глубина Ойкавы – и от неё ты тоже без ума. - Ива-чан, у тебя такое лицо, будто ты бить меня собрался, - он рушит пугающе-больное очарование момента, бесшумно, но резко подрывается и садится. Тебе иррационально хочется зажмуриться, а лицо сводит непонятной судорогой – Ойкава наклоняется к твоему лицу и целует твёрдую напряжённую складку между бровями. Ты кладёшь руку на его затылок – перед твоими глазами очертания подбородка. - Ойкава, я люблю тебя. Слова мягко стелются по воздуху в комнате, а Ойкава дёргается, как от хлыста, и по твоему лбу сахаром рассыпается его улыбка. В твоей голове святая пустошь, а в груди будто застряла игольница. И только когда до неприличия счастливый Ойкава разваливается на своём футоне в позе звёздочки, улыбаясь так, как не улыбался ещё никогда, ты понимаешь, что всё это время не дышал.