Коп по имени Джефф

I believe in you, my Soul—the other I am must not abase itself to you; And you must not be abased to the other. W.Whitman

1.

… Я видел себя – растерянного, беспокойно оглядывающегося, трясущегося от промозглости осеннего города. И со стороны я выглядел смешно: большая, кажется, черноволосая голова с девичьими, мягкими чертами лица, вовсе не присущими мужественности; мелко подрагивающая узкая ладонь, сжимающая метаморфатор (белый, с черным микрофоном для голосового управления, он походил на доисторический диктофон – какой сейчас можно увидеть лишь в каталогах музея технологического прогресса). Белая рубашка на худощавой, покрытой темными волосами груди, была изорвана в клочья и промокла до нитки. Я хотел в туалет и был наполнен адреналином по самое горло: не замечал ни дождя, ни холода, и только сейчас – по контрасту с предыдущими ощущениями – осознал это. Мои глаза – я видел их в зеркале ежедневно, - мои мелкие далеко посаженные глазенки смотрели на меня испуганно и пораженно, и я шмыгал своим крысиным носом, то и дело неловко опуская взгляд на метаморфатор, словно не понимая. - Эй, Джефф, этот гаденыш попал в тебя? – на плечо опустилась металлическая тяжесть. Я обернулся, - позади стоял бугай метра под два ростом с каменным лицом и имплантом вместо правой руки (таких рисуют на карикатурах с пометкой «Идеальный коп»). - Нет, - я помотал головой, краем глаза замечая, что на меня – ошеломленно молчащего – надевают наручники. – Промахнулся. Не на меня. Это – не мои глаза и не мой нос, и уж тем более, метаморфатор – не мой. Я – простой коп по имени Джефф.

2.

Волосы Мари овевал аромат лаванды – как в этих маленьких подушечках, что до сих пор кладут в свежее белье («Са…саше?», - меня чертовски удивляло количество ненужных мыслей). У Мари было чистое тело – чиста кожа, чистый смех и нет ни одного импланта. У Мари был круглый большой живот, и если приложить руку, то можно было почувствовать чью-то жизнь, и сначала – страшно. Мари – хрупкая, и поворачиваясь ко мне, она кусала губы, и хмурились небеса ее глаз. - Джефф, - она понизила голос до шепота. – Я слышала сегодня от тетушки Робин, что в тебя стреляли. «Кто такая тетушка Робин?» - Пустяки, - обезоружено ответил я и провел по ткани простыни рукой, - она мягкая, как кожа моей жены. - Не пустяки, - и улыбка у нее чистая. Невинная улыбка. – Я же просила: будь осторожнее. «Ты – чертов ублюдок. Ты лишил ее мужа», - подумал я, уже (уже – и впервые) толком не понимая, кто Я. Может, виной тому были чистые поцелуи Мари.

3.

- Мистер Андерсон, послушайте. Этот тип был мне прекрасно знаком. Черные ребята из гетто звали его «Селедкой» за выпученные, как у рыбы, огромные искусственные глазищи, которые занимали ровно половину его лоснящейся морды, в то время как другую – свисающие бульдожьи щеки. Зрелище настолько отвратное, что иной раз клиент отказывался снимать его девочек – хотя товар был чистым, без болезней или лишнего «железа», может, только под мусором или алкоголем, но кого это волнует? Я задрал голову вверх, туда, где к небу поднимались серые стены обступивших нас небоскребов, чтобы не смотреть Селедке в глаза. Говорят, что он – как кошка: задержавши на нем взгляд дольше десяти секунд, каждый рискует превратиться в его злейшего врага. Столпившись у соседней стены, тихие как мыши, покуривали селедкины девочки, привыкшие к облавам. Стая хищных сломанных, дешевых, восточных кукол: у многих не было ног или рук и не было денег на импланты. …Иногда, валяясь обдолбанный под мостом Свободы среди зловоний и потных тел других таких же бедняг, я думал о них обо всех – о Малышке Кетти из притона Селедки, о Толстой Наташе с угла площади Жертв Войны, о прекрасной Бриджит, которая промышляла у Корпуса Добровольного Донорства Органов (ни черта не добровольного, конечно). Откуда в них столько цинизма, столько боли и злобы? Я тогда еще не сильно подсел, да и рейды металлических полицейских шавок только начинались. Бездомных забирали не так повально, и наркота была дешевле: я мог позволить купить себе дозу, выпросив какую-то мелочь у прохожих или набренчав сколько-то на гитарке. Период после Последней Войны казался райским: падение корпораций повлияло на мировую экономику. Любые блага цивилизации стали доступны по минимальной цене: количество ресурсов на душу населения превышало мыслимые и немыслимые наши фантазии. Вырвавшаяся вперед за годы жестокой бойни наука, вроде бы, обещала довершить картины Эдема, но объединившееся правительство сделало свой ход против назревающей анархии, вызванной отсутствием необходимости добывать довольствие. Были легализованы наркотики, выдуманы «лекарства», которые якобы нейтрализуют действие опасных для жизни веществ, доставляя лишь наслаждение. Мы верили в это с десяток лет. Потом это стало не просто верой и даже не просто религией. Мы не заметили, как наслаждение стало сначала потребностью, затем – и жизнью. И теперь, спустя тридцать лет с окончания Последней войны, им понадобились наши органы, и никто толком не мог понять, зачем. Теперь – мне было тридцать пять. Я не смотрел Селедке в глаза не потому что боялся нажить врага – о нет, теперь я был ему врагом и так. Я боялся увидеть в серебрящихся круглешках-имплантах себя, фальшивого циника и полного мудака. - Мистер Андерсон, - продолжал верещать он, тыкая в меня хрустящими долларами. – Мистер Андерсон, пожалуйста, давайте как в прошлый раз. - Как? – я убрал руку подальше – власть делает нас брезгливыми. - Пятьсот и пара девочек, - серьезно произнес Селедка, и его рыбьи глазищи съехались к переносице, когда он попытался сфокусировать на мне взгляд. Я повернулся к толпе улыбающихся шлюх и почувствовал, как выпитый с утра кофе кислой горечью подкатил к самому горлу.

4.

Мы сидели под мостом Свободы, прислонившись сутулыми спинами к каменным его опорам, холодным от воды и зеленым от водорослей. Сверху чихали выхлопами машины, проносившиеся с такой скоростью и силой, что на нас ссыпалась песчаная крошка. - Слышь, Крыса, - Родзи лизнул клетчатую бумагу (мы стянули тетрадь в книжном) и аккуратно залепил ею лихо закрученный косяк. – Знаешь, почему нашего доктора забрали? - Почему? – я следил за ним внимательно, близоруко подавшись вперед. Этот уродец … Я преувеличиваю, конечно: Родзи трудно назвать красавцем, но в отличие от меня, он не был уродцем. Так. Обычный среднестатистический парень, на год старше меня. Его отец – как и мой – не вернулся с Войны, а мать начала долбаться еще до ее окончания. Но каким бы он ни был, траву мог и зажать. С детства ведь карманичал – чертовски ловко у него выходило отвлекать внимание. -Помнишь, он все круги какие-то рисовал? - Да че ты, - я поднес ему спичку, заботливо прикрыв ее рукой. – Веришь в эту чушь? Старик жил по ту сторону моста Свободы, у Зараженных лесов, светящихся по ночам от радиации. Он был почти глух, слеп и, кажется, немного болен на голову. Все твердил про круги и часто повторял что-то про листья травы. Листья травы… Ну не чудак ли? - Веришь-не веришь, но говорят, он создал аппарат, который позволяет душе переместиться в другое телоооооооо, - его лицо вдруг стало меняться, и я очарованно наблюдал, как вытягивается его нос, превращаясь в клюв, а сквозь поры кожи проступает золото. Вскоре за спиной Родзи распахнулись крылья, сияющие, словно солнце, и он, злобно хохоча, вспорхнул на ветвь, вырвавшуюся из каменной опоры моста. Мне стало нечем дышать.

5.

…И я проснулся. Открыл глаза, прищурившись на неоновый свет циферблата часов. Шесть пятьдесят девять и пятьдесят девять секунд. За секунду до нового дня простого копа Джеффа. Мари уже встала. Постель рядом со мной была холодной и синей в серых сумерках осеннего утра. - Милый, - донесся ее голос с кухни, как только запищал будильник. – Милый, вставай. Папа вчера звонил, и я хотела сказать тебе. Это насчет твоего повышения, знаешь? Я еле сдержал стон. Просто быть не может… … - Может, тебе и кажется, что все настолько дерьмово, Джефф, - ее отец был сед и стар, но выправка у него была военная, а глаза – обманчиво сияли такой же небесной чистотой. – Но их уже осталось совсем немного. Последний рывок – и смогут выжить лишь те, кто воистину достоин. Я задумчиво кивал и стискивал кулаки, чтобы не врезать ублюдку, чтобы не содрать с него эти чертовы погоны и не выцарапать старое уродливое сердце. Он говорил о них – о Селедке и его девочках, о Родзи, о пропавшем старике, о мире под мостом Свободы, где гнездились, стараясь сохранить остатки тепла оборванцы и бродяги… Залитый солнечными лучами кабинет на двести двадцатом этаже полицейского управления душил меня. Пластиковый стул – скрипел подо мной, пластиковый стакан обжигал глотку виски, таким, коего я в жизни не пробовал. Я никогда не забирался выше. Я никогда не видывал таких штук – как, например, светящийся экран на столе или висящее в воздухе изображение Мари, где она была, словно живая, даже такая…трехмерная.

6.

- Как видишь, это трехмерное пространство, - на сморщенной ладони старика стоял маленький бумажный кубик. – Здесь есть длинна, ширина и высота. Есть объем. - Я слышал, вас забрали, - я скукожился, и ладони – будто в реку окунул, настолько влажные. Я в лихорадке. Мне доза нужна, а не этот…чертов объем. В логове старика у самого светящегося леса все сделано из железа. Он говорит, что это – особый сплав, благодаря которому радиация на него не влияет. В логове старика много разных странных вещей. Много книг и колб, много резких запахов. Сюда идут те, кому приперло: у старика всегда водятся деньги, и он охотно одалживает их. А если повезет – то можно и заработать, перетащив с улицы пару картонных коробок. - А я слышал – твой номер пришел. Вызывают в Корпус Добровольного Донорства, - старик прищурился и медленно закурил. Кожа у него – болезненно желтая, почти растворилась в огоньке зажигалки. Я моргнул, ощущая подступающую боль. - Где? – спросил я, натолкнувшись рукой в полумраке на что-то гладкое и на автомате спрятав это в карман. - Да всякий здесь бывает. Снова приходили за метаморфатором, - Дэвид Боуи на его футболке пошло улыбался мне. - За чем? – снова задал я вопрос, а в голове – голос Родзи. Да, что уж там – я сразу догадался, что это за «метаморфатор». Он смотрел на меня сочувствующе и хитро. Реальность медленно исчезала, уползала куда-то, словно – отлив во время полнолуния. Я уже не чувствовал ее, реальность. -« Я воплощаю в себе всех страдальцев и всех отверженных», - прошептал старик, а вслух произнес. – А тебе чего, денег?

7.

- Деньги – не самое важное, что мы получаем от системы Донорства. Мы возрождаем мир, свободный от наркотиков. Ты бы ведь хотел такой мир для своих детей? Для моих внуков? «Да я другой мир знал, и он породил меня», - я кивнул, а затем отвернулся к окну. Солнце ударило мне в глаза, а виски вдруг потерял вкус. - Впрочем, я понимаю. Ты ведь не за этим женился на моей дочери, а, Джефф? – ее отец привстал, чтобы налить мне еще, и чертовы лучи теперь – в его погонах. – Впрочем, это неважно: она баба хорошая, а ты парень хваткий, хоть и небогат. Ты мне нравишься, Джефф. Я начал задыхаться. Я вспомнил селедкиных шлюх и вспоминил ее – Мари. Лишь товар, о черт.. -Спасибо, сэр. - Я рад, что тебя тогда не задело. В деле с этим, с… норвежец, вроде. Ивар Ольсен, номер триста шестьдесят шесть? -Что с ним, могу я спросить, сэр? - Полагаю, его полностью утилизировали. Немного, правда, у парня поехала крыша, все про золотую птицу орал, слухи ходили. Впрочем, какая разница? Он здоров относительно, хотя наркозависимость , наверняка, сильно поела внутренние органы. Но то, что осталось – вполне можно использовать. Впрочем, я не читал его дело. Честно говоря, ни одно не читал. Существуют множества людей, кто отягощен не только телом, но умом и положением в обществе, что больны не меньше. И когда ты получишь повышение, на тебя ляжет ответственность за систему Донорства и за Человечество. Он долго еще говорил лозунгами. Я не слушал – пронзал взглядом ее, Мари, парящую в светящемся от солнца воздухе. Прав он. Мари – хорошая. Чистая.

8.

Он – тоже черноволос. Высокий лоб, глаза – зеленые, лукавые, - посажены так, как нужно. Нос прямой, с правильной формы ноздрями. Губы – идеальные, подбородок выступает вперед, выдавая волевой характер, скулы – широкие. Кожа – смуглая, чистая, гладкая, и ни царапинки от бритья. Картинка из журнала, что мы однажды утащили для косяков из книжного в конце улицы. Я вижу его впервые с того дня, как им стал. Я не хотел видеть. Я не захотел стать им. Привет, коп по имени Джефф. На этот раз я не промахнусь.