LOSER

Перикись въедается в волосы, вгрызаясь, съедает цвет. Сынри надеется, что вместе с натуральным черным цветом растворятся все его воспоминания последних трёх лет. Еще сорок минут и из зеркала на него смотрит необычно привлекательное лицо ярко-пепельного блондина, но поблескивающие необъятной тоской янтарно-карие глаза, говорят о том, что можно изменить оболочку, но нутро нельзя из себя выскрести, нельзя растворить краской для волос. Сынри плохо до одурения. Вот уже 91 день его не отпускает. Словно и не пролетали перед глазами эти месяцы, и, кажется, стоит ему придти с утра на работу и начать пересчитывать кассу или ставить в печь вафли, как звякнет колокольчик на двери и в очередной раз пьяное, но такое привлекательное тело заползёт в зал и плюхнется за столик у окна, закажет свой стандартный американо и вафлю с клубничным сиропом, и если никого нет в кафе, то Сынри подарят мимолетный поцелуй в губы. Если бы Сынри знал, чем закончится его знакомство с Джиёном, то бежал бы от него без оглядки. Наверное, впервые он встретил Джиёна летом, года четыре назад, когда шёл на работу в семейную вафельную. Уже подходя к ступенькам, ведущим в кафе, он увидел ярко-красную шубу в кустах, обронённую кем-то. При ближайшем рассмотрении в шубе нашелся пьянющий вдрызг тощий парнишка с выбеленными волосами. По старой корейской традиции не будь шубы, Сынри мог бы прикрыть пьяницу газетками, чтобы не замёрз, и со спокойной совестью пойти дальше, но отчего-то совесть была не спокойна: - Эй, вам плохо? – Сынри нагнулся и потряс парня за ворот шубы. – Может скорую вызвать? В ответ пьянчужка лишь вытащил свою руку откуда-то из недр красного искусственного меха и помахал ей от себя, что-то нечленораздельно промычав, мол, вали-ка ты отсюда. Сынри выпрямился, пожал плечами: не хочешь, как хочешь; и пошагал вверх по ступенькам к родному кафе. Спустя час посетителей всё ещё не было, но кофе был сварен, а вафли поставлены в печь. Его вафельная не сказать, чтобы не пользовалась спросом, наоборот была популярна среди молодёжи, но в основном здесь собирались посетители по вечерам. А часов до трёх дня можно было расслабиться, неспешно протирать стойку и подпевать новым к-поп хитам, которые играли по радио. Этим собственно Сынри и занимался, когда под перелив колокольчика отворилась дверь и красная «шуба», прошествовав к окошку, плюхнулась за стол. Деваться было некуда, так как обслуживать он был обязан любых посетителей, и Сынри принёс меню, учтиво поклонившись в знак приветствия. - Американо и … что у вас есть в меню? – блондинчик уже вполне внятно выговаривал слова. - Мы специализируемся на приготовлении вафель, но есть ещё чизкейки, капкейки, макаро… - Стоп. Стоп. Стоп. Не так быстро, - парнишка поднял руку, прикладывая палец к губам Сынри. – Не поспеваю я за скоростью твоей речи. Вафлю мне. С клубничным сиропом. - Что-нибудь ещё? – Сынри аккуратно отодвинул цепкий пальчик от своих губ. - Не, мне хватит. Надеюсь, назад не полезет. - Вот же, ходят тут всякие, - недовольно выругался про себя Сынри, но ждать гостя не заставил и уже через пару минут ставил перед «шубой» горячий кофе и ароматную вафлю с сиропом. Когда пришло время платить, то без сюрпризов не обошлось. Парнишка поковырялся в карманах в поисках чего-то, скорее всего либо денег, либо кредитки и, не найдя ни того ни другого, вытянул из шубы скомканную бумажку и положил её в счёт со словами: - Прости, чувак, но, кажется, деньги у меня вытащили. Давай так сделаем. Я тебе флаер дам в клуб, ты приходи туда, я тебе заплачу… сколько там с меня? Сынри хотел было возмутиться и сказать, что, эй, так дело не пойдёт, но бросив беглый взгляд на флаер, лишь замер. Клуб «Красный дракон» был одним из самых дорогих заведений в городе. Туда простым смертным вход заказан, и в основном это было место тусовки золотой молодежи, бизнесменов, айдолов и видных политиков. Он лишь смог кивнуть и ошалело поднять глаза на уже пустой стул, где еще мгновение назад сидел блондинчик в красной шубе, который сейчас улыбался нахальной улыбкой из-за диджейского пульта на скомканном флаере.

♥♥♥

Это, наверное, было самое странное знакомство в его жизни. Уже потом Сынри поймет, насколько стираются грани между «нормально» и «странно», рядом с Джиёном. В клуб его пустили не сразу, но проходивший мимо утренний визитёр его кафе, помахал охране и те, с нескрываемым недовольством пропустили внутрь. На этот раз Джиён был выбрит и выглядел свежим. На нём красовались дизайнерские Nike, тесные кожаные штаны, сетчатая кофта крупной вязки, не скрывающая многочисленные татуировки на теле и проколотые соски. Образ довершала чёрная шапка и массивные позолоченные украшения. Впрочем, мальчишка был одет целиком в чёрное. Сынри чувствовал себя неуютно. - На свидание собрался? – Джиён улыбнулся широко, глаза превратились в полумесяцы. Сынри что-то пробурчал под нос и поздоровался неуверенно, он понял, что как-то плохо вписывается в обстановку в своём костюме с галстуком. Просто понятия не имел, что надеть в такое место. В ту ночь, он денег так с Джиёна и не взял. Покачал головой и сказал, что за счёт заведения, а сам осматривался по сторонам, жадно ловил взглядом танцующих красоток в толпе. Джиён лишь тихо рассмеялся, в одно мгновение стянул с Сынри пиджак, ослабил галстук, закатал рукава рубашки ему до локтей, отступил в сторону, осматривая, и остался доволен результатом. - Я надеюсь, тебе здесь понравится, - всё, что сказал Джиён, прежде чем скрыться в толпе и через мгновение появится за диджейским пультом. И тогда началось то, что Сынри бы назвал магией. Звуки из-под кнопок и вертушек на диджейском пульте оживали, наливались объемами и формой, окрашивались в замысловатые цвета, чтобы взорваться ярким фейерверком над танцполом. И всё это было с каким-то надрывом, надломом. На тонкой грани между шедевром и полным хаосом. Уже отыграв свой сет, Джиён отыскал в толпе, больше похожей на модное дефиле, Сынри полного смятения, который скромно пристроился у барной стойки и потягивал какой-то коктейль, пытаясь придти в себя, после выступления Джиёна. - Будешь коньяк? – Джиён кричал сквозь биты очередного зажигательного трека уже в исполнении другого диджея. Так они и подружились. Сынри уже не удивлялся разноцветным шубам в кустах и на дорогах своего района. У Джиёна была какая-то необъяснимая страсть напиваться, а затем выходить погулять и «подышать воздухом», чтобы после заснуть там, где пришлось. Удивительно, как на него ещё никто не напал, не избил и не ограбил. Иногда, если Джиён лежал недалеко от его кофейни, Сынри поднимал его, и, придерживая за пояс, помогал встать и подняться с ним наверх. Там он умывал его как ребенка, размазывая густой чернильный макияж по глазам, от чего его друг становился похожим на панду и долго матерился за это, потом усаживал на его излюбленное место у окна, наливал американо и кормил вафлями. Джиён в свою очередь частенько приглашал новоиспеченного друга в клуб. Охрана уже хорошо знала Сынри и приветливо впускала, в отличие от того самого первого раза. Их встречи по-прежнему происходили по ночам и утрам, но они становились ближе друг другу. Джиён даже как-то днём пригласил Сынри прогуляться у реки Хан, потом к себе домой распить Джека. И где-то спустя год, Сынри узнал то, что как он считал, знать ему совершенно не следовало. Он никогда не был любителем чужих тайн, просто так выходило, что люди, узнав его поближе, сами выдавали все свои секреты, словно находили подходящую жилетку и выливали в неё всё, что накопилось. Джиён позвал его на какой-то пустырь на окраину города. Ничего толком не объяснил. Просто сказал короткое «приезжай» в трубку и сухо продиктовал, как добраться. Сынри нашёл его машину неподалеку от набережной, стоящую на бетонных плитах, оставшихся от заброшенной стройки. На другом берегу высились небоскребы, на этой же стороне расширение города пока только планировалась, так как обанкротившаяся компания проект свой лет десять назад как заморозила, а чтобы здесь что-то возводить, нужно было снести старые сваи для так и не состоявшихся домов. Джиён нашёлся неподалёку от своей машины. На нем была очередная шуба, на этот раз чёрная со смешной улыбкой на спине, а волосы выкрашены в розовый. Он выставил в ряд бутылки, очевидно, что привёз с собой, и методично разбивал каждую по очереди битой. Зло. Яростно. Он увидел Сынри, помахал ему рукой, приглашая подойти поближе, а когда тот подошёл вплотную, то бита выпала из рук Джиёна, он опустил голову донсену на грудь и начал рыдать. В тот вечер Джиён рассказал многое: о несчастной любви, о своём сжирающем изнутри одиночестве и потере веры в себя. Тогда же Сынри узнал, что любовь Джиёна неправильная, что она мучает его уже пять лет. Сынри уже слышал проскальзывающие фразы про эту долгоиграющую историю с возлюбленной, но только в тот вечер, он узнал, что «она», это на самом деле «он». С Тэмпо они познакомились в одном андеграундном клубе, где позже составили очень успешный в своей среде дуэт. Через пол года знакомства они поняли, что их связывает нечто большее, чем просто любовь к музыке, тогда же они стали тайно встречаться. Они прошли прослушивание в известной компании и готовились к дебюту. Джиёну было восемнадцать, Сынхёну, настоящее имя Тэмпо, на год больше. Но семья Сынхёна, довольно влиятельная и известная в определённых кругах, оказалась против его карьеры в качестве айдола, поэтому вынудили уйти из компании, заплатив за него неустойку. Джиён оставался в компании до тех пор, пока не стало ясно, что его без Сынхёна дебютировать не будут. С Сынхёном они продолжали видеться и встречаться тайком. Он поступил в университет на факультет искусства с подачи родителей, и он ещё был студентом, когда начал выставлять свои работы на экспозициях современного искусства. И после очередной выставки его имя прогремело на весь мир. Везде писали про «новую волну», «свежее дыхание в затхлом и изжившем себя современном искусстве», а также характеризовали, как «корейского преемника Сальвадора Дали». Он стал колесить по миру со своими выставками, а на днях пришёл к Джиёну и сказал, что всё кончено, так как уезжает доучиваться последний год в Калифорнию в UCLA и не желает, чтобы их связывали обязательства, которые он не сможет и, да и не хочет, сдержать. - Погоди-ка, хён… А ты случаем сейчас не о Чхве Сынхёне? – Сынри округлил от удивления глаза. – Это ведь его выставка чучел обезьян с микрофоном пару лет назад подняла на уши всю масс-медиа? - Угу… О нём самом, - Джиён потёр заплаканные глаза. Дослушав рассказ Джиёна до конца, Сынри не сомневался уже больше в причинах странной тяги хёна к выпивке и экстравагантным выходкам. У него была мечта, которую забрали и всё, что ему оставалось – это огрызки мечты – диджейский пульт в его клубе. Да, клуб «Красный Дракон» принадлежал Джиёну, это Сынри с нескрываемым шоком узнал в тот самый день.

♥♥♥

Наверное, вехи их отношений можно было измерять шубами. Ярко-красная - в день, когда они познакомились. Леопардовая - в ночь, когда они стали близки… О том, что в этот день самолёт с Сынхёном на борту взял курс на Лос-Анджелес Сынри понял по бездонным отчаянным глазам Джиёна, стоящего на пороге его небольшой квартирки, что он снимал отдельно от родителей. - Можно? – Джиён потряс бутылкой Джека перед носом сонного донсена, когда тот отворил дверь на настойчивый звонок. - Проходи, - Сынри неловко кивнул, раскрывая двери шире и пропуская Джиёна внутрь. Сначала они пили молча, под звуки скучного ночного шоу от KBS, никто не осмеливался поднять взгляд или заговорить. Потом Джиёна прорвало. Он говорил долго и отчаянно, жаловался, как ему плохо, что не забыть никак те пять лет, проведённые вместе. А потом подсел ближе к Сынри и, посмотрел загнанным зверем: - Пожалей меня, пожалуйста. Пожалей… Сынри только и смог, что протянуть руку, зарывая пальцы в, на этот раз, рыжие пряди, и начать мягко их перебирать, как вдруг ощутил в груди раскаты чего-то неведомого. Хотелось обнять, притянуть ближе, окутать собой и защитить. И всё это вперемешку с чем-то животным, собственническим. Когда губы Джиёна оказались напротив и коснулись его собственные, а язык несмело проник внутрь, сознание Сынри ненадолго вернулось к нему, лишь, когда он понял, что подмял хёна под себя, прижимая к дивану, и целует яростно, по-звериному, покусывая губы, целует так, как никого и никогда не целовал раньше. Он взял Джиёна прямо там, на диване. Медленно растягивал смоченными в алкоголе и слюне пальцами, от чего хён под ним пьянел ещё сильнее, захлёбывался стонами, когда Сынри по-садистски медленно массировал гладкие стенки, нажимая на чувствительную точку внутри, одновременно кусая и тут же зализывая, проколотые штангами соски Джиёна. После Сынри терзал его тело, методично вколачивая в диван, переплетая их пальцы и жадно целуя губы. На утро Сынри проснулся, сжавшись клубочком на холодной диване, и уже готов был испытать разочарование, как грохот, донёсшийся из кухни, вызвал у него улыбку. Джиён никогда не был силён в готовке, но его желание сделать приятное и принести завтрак в постель согрело сердце теплом, заставляя в тот же миг забыть о наполовину разгромленной кухне.

♥♥♥

- Почему ты не пройдёшь прослушивание? У тебя ведь неплохо получается, - уже два года его преследовал один и тоже неизменный утренний вопрос Джиёна, когда ему случайно удавалось подловить Сынри за напеванием очередного хита какой-нибудь мужской группы. - Я слишком стар для айдола. Да, и я же говорил, что это не моё, - Сынри невозмутимо продолжил вытирать чашки полотенцем. - А что твоё? Эта вафельница?! - Вафельная. - Да, какая разница? Ты просто хоронишь свой талант. - Ты делаешь тоже самое, когда напиваешься и валяешься по округе. В ответ Сынри услышал хлопок входной двери в кафе и раздосадованный перелив колокольчиков. И так было всегда. Сынри искренне не понимал, почему Джиён приписывал другим свои желания, продолжая жалеть себя, напивался в честь поминок по своей мечте и рыдал на её могиле. Он никак не мог понять, почему Джиён не обратится в какое-либо агентство и не заключит контракт на альбом, ведь он давал послушать Сынри свои демо записи, и это было настолько круто, что у донсена просто не нашлось слов, чтобы описать всё своё восхищение. Почему тогда Джиён диджействует в клубе, хотя, очевидно же, что грезит совсем о другом. Что это? Страх, что его снова бросят в самый последний момент и вновь разобьют все мечты, разобьют его самого так, что по кускам уже не собраться заново? В последний год отношения с Джиёном как-то подозрительно сильно накалились. Он стал нервным, истеричным. И если первые два года их отношений он даже на какое-то время переставал пить, то в этот раз всё стало ещё хуже, чем было на тот момент, когда они познакомились. Хотя Сынри уже знал Джиёна и другим – сдержанным и почтительным молодым мужчиной с безупречными манерами в деловом костюме на бизнес переговорах; смешным мальчишкой с глазами полными нежности в простых джинсах и майке, играющим со своими племянниками; но экстравагантный пьяница продолжал давить своим присутствием другие прекрасные, на взгляд Сынри, стороны Джиёна. Звоночки становились всё тревожнее, казалось, что вся Вселенная намекает статьями в утренних газетах, репортажами по телевидению в ежедневных новостях, но газеты Сынри не читал, а новости не смотрел, иначе бы он знал, что… - Сынхён возвращается в Корею с новой выставкой, - как-то обронил Джиён. – Он уже выставлялся с ней в Гуггенхайме в Нью-Йорке. Упоминание о бывшей любви, неприятно кольнуло в сердце и ударило по самолюбию. Но Сынри сдержал себя, чтобы не показать слабость. А зря, ведь Джиёну всегда нравились подтверждения любви, так он чувствовал себя нужным хотя бы кому-то. - Ты пойдешь? Казалось, именно этот вопрос Джиен только и ждал, пока смотрел куда-то в сторону, неуверенно кусая губу. - Угу. Мне Сынхён прислал два билета. Ты же составишь компанию? - Прости. Я работаю. - Но ты же не знаешь, на какое число билеты. - Я работаю. Эти слова были фатальной ошибкой. Не зря говорят, что если что-то случается, то всегда виноваты двое. Сынри после неоднократно корил себя за этот случай. Если бы он составил компанию Джиёну, если бы не пошёл на поводу своего эго и самолюбия… - Я возвращаюсь к нему, - волосы Джиёна были ярко-красные, а шуба чёрная, норковая. И плевать, что май месяц, зато всё по свэгу. – Прости, мне жаль. И Сынри впервые захотелось напиться до беспамятства, содрать с него шубу и валяться в ней в кустах своего района.

♥♥♥

Наверное, Джиён всегда жил лишь своей первой любовью, даже несмотря на предательство, всегда любил и ждал лишь его одного. Сынри, как мог, вытягивал Джиёна из беспросветного отчаяния и одиночества, но даже когда они были единым целым, а их дыхания переплетались, «Он» всегда незримо был между ними. Всё это чёртово демонстративное самобичевание и саморазрушение было посланием лишь «Ему» одному. И тут вроде бы стоило возненавидеть, захотеть забыть и никогда не видеть больше, но Сынри не смог. Понял, что если бы вновь услышал с утра перезвон колокольчика, а худая нескладная фигурка устроилась у окна на своём неизменном месте, Сынри и слова упрёка бы не сказал. Но звонок молчит, вафли выходят всё отвратительней, только голос наливается отчаянной силой, когда он поёт очередную строчку Rain of blades в исполнении Чо Кюхёна. Прошло уже три месяца с момента расставания. Его волосы сияют пепельным блондом на солнце. В руке листок с пометкой «Прослушивание» и строкой «Вы приняты». Сынри бредёт от студии, не разбирая, дороги. Ему всё равно. Но это «всё равно» длится до тех пор, пока глаза не вылавливают на уличной террасе одного из баснословно дорогих ресторанов знакомую макушку на этот раз светло-каштановую, а рядом лицо, которое он видел только на фото и по телевидению. Внутри вспыхивает ураган. Хочется подбежать, оттащить оттуда Джиёна за руку, навалять этому напыщенному мудаку Чхве из-за которого, ему досталась лишь тень Джиёна. Но он сдерживает этот огненный смерч ненависти, чтобы, придя домой, выплеснуть его на свою несчастную квартирку. Сынри пинает стол, разбивает кулаки в кровь о зеркала и стёкла серванта, уничтожает диски с музыкой и фильмами. Когда разбивать в комнате попросту уже нечего, он оседает у стены и обессилено закрывает лицо руками. Сынри понятия не имеет, сколько времени проходит, пока он сидит вот так у стены, когда слышит несмелый стук в дверь. Он не желает никого видеть. Но стук повторяется на этот раз сильнее. Сынри продолжает сидеть и вслушиваться в методичные постукивания по двери, затем до него доносится нечеткое ругательство и настойчивое: - Открой, я знаю, что ты там! Сынри узнаёт этот голос, он бы его даже под толщей воды узнал, но сейчас он меньше всего на свете хочет видеть его обладателя, даже несмотря на то, что любит его и любит настолько, что никогда бы не подумал, что так вообще можно уметь любить. Ему просто очень больно и показывать эту боль он не хочет. Кому угодно, но только не ему. Сынри ещё какое-то время слушает навязчивые постукивания, затем, кажется, всё стихает, как до его слуха едва заметно доносятся какие-то шорохи. Сынри мысленно собирает себя по крупицам, заставляя подняться с пола, заглянуть в ванную, чтобы смыть кровь и мелкие осколки из ран на костяшках пальцев и идёт в коридор проверить источник звука. Он открывает входную дверь и замирает. Джиён сидит на полу, прижавшись к дверному косяку, и тихо скребётся в дверь. Он какой-то отчаянный и потерянный, но до ужаса упёртый в своём желании, чтобы ему открыли. Сынри не знает, как поступить. Он теряется, хочет захлопнуть дверь, сбежать, закрыться, но, воспользовавшись его секундным замешательством, Джиён резко подскакивает и ставит ногу в дверную щель, не давая её закрыть. - Сынри, пожалуйста, нам нужно поговорить. Могу я… войти? - Зачем? Разве ты не сделал всё очевидным три месяца назад? - Это важно, - глаза Джиёна грустные, как в ту их первую ночь. – Я должен тебе всё сказать, пока я могу.… Пока я ещё готов осмелиться это сделать. А потом, ты можешь меня прогнать, но, пожалуйста, выслушай! Сынри какое-то время колеблется, обдумывая, но всё же приоткрывает дверь, впуская Джиёна внутрь, с удивлением отмечая, что на нём простая белая футболка, драные на коленках светло-голубые джинсы и чёрная кожаная куртка. Джиён стоит на пороге гостиной, в немом шоке оглядывая растерзанную комнату. Он силится, что-то сказать, но только и может, что открывать и закрывать рот, глотая выступившие на языке слова. - Это из-за… из-за меня? - Допустим, - Сынри не хочет отвечать прямо на этот вопрос, но и врать он не может. Только не Джиёну. Никогда ему не врал и не станет. - Чёрт, я так виноват, - Джиён кусает нижнюю губу. Сынри вспоминает, что его хён всегда так делает, когда смущён либо чувствует себя виноватым. Они какое-то время просто стоят молча, когда Джиён замечает порезы на руках Сынри, он тянет руку, ведёт по порезам, дотрагиваясь лишь подушечками пальцев до тыльной стороны ладони, но и этого хватает, чтобы донсена прошибло током от такого незамысловатого касания. Джиён приподнимает руку и трогает пару прядок высветленных волос. - Тебе идёт. Ты очень красивый, - говорит всё что угодно, но только не то, что нужно. - Но, видимо, не настолько красив, как он, - Сынри язвит, защищаясь. Джиён стушевывается, резко отдёргивая руку. - Кстати, об этом. Мы с Сынхёном расстались. - И именно поэтому ты сидел с ним сегодня в ресторане, а теперь решил придти ко мне, чтобы я снова тебя «пожалел»? Слова жалят больно, Сынри настроен мстительно. - Всё не так… - А как, Джиён? Как? – Сынри злится, ему меньше всего сейчас хочется слышать о сопернике, но Джиён неумолим. - Да, мы действительно были днём в ресторане. Понятия не имею, как ты узнал. Но если ты там тоже был, то, наверное, видел, как я высыпал ведёрко льда Сынхёну за шиворот, а он в отместку размазал мне по лицу тирамису. Глаза Сынри округляются, он изо всех сил старается сжать губы, чтобы не рассмеяться в голос, но в конечном итоге не выдерживает и прыскает от смеха. Джиён смотрит на заливисто хохочущего друга и начинается смеяться сам, но тут же замолкает, а его выражение лица вновь становится серьёзным. И он тихо начинает говорить: - Он женится. Предложил мне остаться его тайным любовником. Не хотел меня обидеть. А я… В общем, я не сдержался. Взял ведёрко, вытащил оттуда шампанское и хлобысь ему весь лёд из ведра за шиворот. Сынхён вначале опешил, а потом схватил свой десерт и, - Джиён круговым движением вокруг лица показывает, что было дальше. Сынри перестает смеяться и внимательно вслушивается в каждое слово. Он приподнимает руку и ведёт пальцем по высокой скуле Джиёна, замечая налипший коричневый кусочек чего-то, сковыривает его кончиком пальца и пробует на язык. - И, правда, тирамису. Джиён щурится: - Ну, я же говорил, - а затем замолкает, долго вглядывается Сынри в глаза, будто ища там что-то, чтобы затем снова продолжить. – И вот когда мне на лицо приземлилось это тирамису, я всё понял. Словно прозрел. Знаешь, я все эти годы винил его… - Это же было очевидным, - Сынри вставляет своё слово. - Очевидным для всех, кроме меня самого. Я думал, что это он виноват, что всё не сложилось у меня, у нас с ним. Не представляешь, как я ему завидовал, когда у него стало всё получаться. Он нашёл своё призвание и был счастлив в нём, а я цеплялся за прошлое, думал, что там было лучше, думал, что люблю его, но… как не закрою глаза, а там ты. Ночью сплю, а ты мне снишься – ты и твои вафли, или как мы танцуем в вип-зоне в моём клубе, помнишь? Сынри кивает. Радужка его глаз начинает поблёскивать. - Ты всегда был рядом. Ты вытаскивал меня из депрессии, пока я упирался всеми силами и тянул тебя за собой. Я понял, что ты мне нужен и никто больше. Я сказал об этом Сынхёну, когда умывался в туалете ресторана, а он вытряхивал лёд из рубашки. Он рассмеялся и ответил, что давно всё понял, ведь я, не затыкаясь, говорил о тебе, даже во сне твоё имя произносил. - А дальше что было? - Мы пожали друг другу руки и попрощались. Я пожелал ему счастливого брака. На этом всё. Я хочу, чтобы ты это знал. И ты не запасной аэродром, это не так. Мне очень жаль, что я обидел тебя, что ушёл, но мне требовалось это время и всё то, что произошло, чтобы понять это. А теперь можешь прогнать меня, но я не буду больше прятаться в своей раковине, как делал это раньше. Я готов бороться за тебя и за нас. Я готов каждый день приходить и торчать под твоей дверью. Я буду добиваться тебя, пока ты не примешь меня обратно, потому я люблю те… Договорить ему не дают. Сынри бросается к Джиёну и затыкает ему рот поцелуем, крепко прижимая к себе. Он подхватывает его на руки и, не размыкая губ, несёт в спальню, где опускает на кровать. Сынри с удивлением отмечает, что Джиён до этого момента никогда ещё не был с ним таким страстным, никогда так жадно и отчаянно не целовал. Руки Джиёна уже вовсю хозяйничают под футболкой донсена, оглаживая мускулистые плечи руки, задевают соски, очерчивают кубики пресса. Чувствуется, что ему мало, хочется прикоснуться кожей к коже, запомнить каждую родную черточку. Джиён расстёгивает ремень на чужих джинсах, тянет молнию вниз. Сынри на мгновение отстраняется, чтобы избавиться от одежды, когда Джиен снова вцепляется в него, не желая отпускать. Сынри обнажённый стоит перед постелью, где Джиён, стоя коленями на покрывале, притягивает его к себе ближе, коротко целует, не забывая, укусить за губу напоследок, затем опускается поцелуями по сильной шее, лижет кадык, оставляет пару засосов на ключицах, ведёт горячим языком по соскам, опускаясь ниже. Джиён вылизывает идеально прокачанный в спортзале пресс, чтобы затем обхватить рукой налившийся силой ствол и направить к губам. Он целует головку и берёт в рот, запуская за щёку, втягивает щёки, увеличивая давление, водит губами туда и обратно. Сынри сходит с ума, ловит каждое движение, но быстро понимает, что долго терпеть не сможет. Он отталкивает Джиёна, который так просто не хочет его отпускать, но всё же сдаётся, откидывается на кровать назад, приподнимаясь на локтях и наблюдая за Сынри. Тот дышит тяжело, глаза затуманены. Сынри разглядывает Джиёна, нависая сверху, затем резко переворачивает на живот, одним движением вытряхивает хёна из куртки, а футболку стягивает до запястий, не снимая до конца. Джиён слышит сбивчивое дыхание над ухом, его кисти плотно стискивают мёртвой хваткой. - Ты спал с ним? Все эти три месяца он трахал тебя? – Сынри рычит в сбившиеся прядки на макушке Джиёна, а тот молчит, он боится сказать в слух то, что и так очевидно без слов. Кровать у Сынри новая, широкая, с железными прутьями в изголовье, он опутывает Джиёну кисти футболкой и закрепляет так, что не выбраться без посторонней помощи. Джиён вскрикивает, когда чувствует, как его больно кусают за плечо, а затем зализывают место укуса. Сынри водит руками по спине, слегка массируя, затем, немного помяв поясницу, одним движением стягивает с Джиёна джинсы вместе с бельём и бросает куда-то на пол. От всех этих резких и непредсказуемых действий донсена, Джиён пугается, но благоразумно решает молчать, уткнувшись носом в подушку. Сынри тем временем, едва касаясь, ведёт подушечками пальцев от ступни Джиёна вверх по икрам, слегка щекочет под коленом, оглаживает бедро и Джиён не сразу соображает, когда его бёдра обжигает болью от удара, на месте которого расцветают два красных отпечатка ладони. Он лишь вскрикивает на мгновение, чтобы вновь резко уткнуться в подушку. Сынри нависает сверху, оглядывая затуманенным взглядом, беспомощное и распростёртое тело под ним. Ему хочется выть, никогда ещё Джиён не был таким смирным и послушным. Он разворачивается и тянется рукой к тумбочке, выдвигает ящики, ища что-то, когда, наконец, находит, то на постель приземляется тюбик и кольцо. Джиён с любопытством поворачивает голову, пытаясь наблюдать за действиями донсена. - Знаешь, Джиён, - Сынри редко называет его по имени, а если это случается, то, как правило, в двух случаях – либо он чему-то очень рад, либо очень зол и Джиёну что-то подсказывает, что в данный момент, это не первое. – Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую. Когда представляю, что он касался тебя так… Сынри резко раздвигает бёдра Джиёна в стороны, с нажимом гладит по коже, царапая ногтями чувствительные места. - Или так, - Сынри впивается пальцами в ягодицы, раскрывая их, и в то же мгновение Джиён выгибается с немым вскриком, чувствуя там горячий и влажный язык. Сынри водит языком по кругу, лаская, чтобы затем проникнуть внутрь, от чего Джиён начинает тихо скулить, подаваясь навстречу. Но эта сладкая пытка длится недолго. Сынри отстраняется, шлёпает Джиёна по ягодице и просит: - Приподнимись. Ему не нужно повторять дважды, Джиён подчиняется без лишних слов. Он уже сильно возбуждён и видно, что хочет скорее получить разрядку. - Пожалуйста, - просит он. – Возьми меня. Сынри лишь улыбается. Джиён не видит, что делает его донсен, но тут же чувствует, как ему на член надевают кольцо. Джиён отчаянно стонет, так как понимает, что пытка желанием и возбуждением будет длиться долго. - Я тебя возьму, хён, не сомневайся. Буду трахать до тех пор, пока ты не охрипнешь, выкрикивая моё имя, - слышен щелчок открывающейся крышки и Джиёна уже медленно растягивают два пальца. – Я залью тебя до краёв своей спермой. Помечу каждый кусочек твоего тела, чтобы и сомнения не оставалось, что ты принадлежишь только мне. Джиёну сложно ориентироваться во времени и пространстве, когда дыхание сбито до хриплых стонов, а тело, словно оголённый нерв, который сконцентрирован внизу живота ноющим острым наслаждением, граничащим с болью. Он не знает, как долго его растягивал Сынри, когда чувствует, как под него подкладывают подушку, затем тянут за бёдра назад, а после это сладкое чувство предельной заполненности. Толчки Сынри сильные, яростные, даже в какой-то степени грубые, но Джиену всё равно, ему лишь бы чувствовать эту наполненность, сливаться единым целым. Но вскоре он уже готов рыдать, так как кольцо сильно сдавливает член, а с кольцом кончить он не может совсем никак. Он что-то хрипит, умоляет, зовёт Сынри по имени, когда чувствует, как наполняется внутри горячим. Сынри замирает на нём, его дыхание выбивается из лёгких толчками и свистом, затем скатывается с Джиёна, ложится рядом, гладит по волосам, целует в висок, уходит курить на балкон. Джиён готов рыдать. Он ощущает лишь пульсирующую боль внизу живота и пустоту, но Сынри через пару минут возвращается. Он вновь гладит Джиёна везде, но только не там где нужно, он словно нарочно игнорирует налитой пульсирующий болью в ожидании разрядки ствол. И Джиён с облегчением стонет, когда ощущает, как в него снова входят. Но ему опять не дают кончить. Так длится несколько часов подряд. Он думает, что член у него сейчас отвалится, так как он его уже практически не чувствует. Сынри не зря ему говорил, что наполнит его «до краёв». Его сперма стекает по ягодицам и бедрам, неприятно стягивая кожу, когда подсыхает. Сынри продолжает с остервенением вбивать Джиёна в матрас и решает, что, наверное, пора сжалится. Он тянется к кольцу и не успевает его снять толком, как ощущает чужую влагу на пальцах. Джиен извивается под ним, хрипит и стонет, вздрагивает, когда густая и вязкая сперма выходит из него толчками. Сынри освобождает руки из его же футболки, переворачивает к себе лицом, нежно целует в губы. Джиён разморён только что испытанным ярким удовольствием, он в полудрёме едва шевелит губами, отвечая на поцелуй, готовый вот-вот сорваться в объятия сна. - Знаешь, - говорит Сынри почти заснувшему Джиёну. – Меня приняли. - Куда, - сонно лепечет тот. - В музыкальное агентство. Буду стажироваться, и если повезёт, через пару лет запишу альбом. Глаза Джиёна моментально распахиваются, а Сынри смеётся, потому что ещё никогда не видел своего хёна в таком шоке. - Но как… почему? - Ты ушёл, и мои вафли испортились. Я не знал, что делать и куда себя деть. Вот и пошёл на прослушивание. Джиён молчит, он лишь как рыба открывает и закрывает рот. - И ещё кое-что, хён. - Ммм? – кажется, Джиён и правда лишился дара речи. - Я сожгу все твои шубы к чертовой матери! Джиён смеётся: ладно уж, делай что хочешь, шубный период пора оставлять позади. И они пока ещё не знают, что да, может они уже и стары для айдолов, но это не помешает им стажироваться в одном агентстве, а спустя десять месяцев взорвать чарты своим зажигательным дуэтом с песней Strong baby.