Каждую пятницу

      Каждую пятницу, в шесть тридцать вечера, они едут из разных концов города в маленькую съёмную квартиру на окраине.       Никто не знает, что они оба делают в выходные, ни одна живая душа. Они бы сами этого не говорили друг другу, если бы не проводили сорок восемь часов в одной постели. Хотя постель — слишком условное название для всех горизонтально-вертикальных поверхностей, на которых они занимаются сексом. Это так невыносимо неприлично и неприемлемо, что дух захватывает и хочется ещё. Высокий всегда закрывает глаза, когда кончает, а тот, что ниже, — наоборот, распахивает их во всю ширь и, не мигая, как змея, наблюдает за партнёром. Оба говорят немного, в основном междометиями и короткими фразами, как будто им трудно общаться. Словно они не могут переступить через какой-то барьер, разделяющий общее пространство на два мира.       Темноволосый постоянно дотрагивается до колена высокого — губами, пальцами, языком, как будто что-то изучает.       — Ты словно прикидываешь, как бы унести кусок моей ноги с собой, — весело говорит высокий, но тот, кто с ним, только криво усмехается и не отвечает ничего. Потому что это действительно так: он бы унёс колено пятнично-воскресного партнёра в спортивной сумке, заспиртовал и поставил на полке над компьютерным столом. Тот, что пониже ростом, любит трофеи. Только этот оказался ему не по зубам.       «Пока», — мысленно поправляет он себя, в то время как высокий одним мягким движением переворачивает его на живот и вздёргивает задницей кверху. Он растягивает, облизывает и мнёт, оставляя на бледной коже следы пальцев и зубов. А потом погружается внутрь, медленно протискивая головку члена, пока второй тихо шипит что-то сквозь зубы: габариты у высокого тоже немаленькие. Он движется, насаживая на себя, придерживая широкой ладонью тело под ним и равномерно вбиваясь, пока не слышит сдавленный стон, который темноволосый не может сдержать. И тогда он отпускает себя: движения становятся быстрее, а губы — более жадными.       Высокий всегда ждёт, когда кончит второй, хоть на минуту, хоть на несколько секунд, но не раньше, чем, содрогаясь под ним, выплеснется темноволосый. А потом падает на него сверху, накрывая собой и подгребая обеими руками к себе.       — Слезь с меня, — неизменно говорит второй, вяло пытаясь отпихнуть высокого.       — Знаешь же, что нет, — улыбается тот.       И они так и засыпают.       За двое суток вместе они едва ли говорят десяток фраз, но спят всегда чуть ли не вплавившись один в другого, словно только сон позволяет им расслабиться и быть ближе настолько, чтобы просто обнимать друг друга.       А вечер воскресенья всегда заканчивается одинаково.       — До пятницы, Ханамия, — высокий лежит на диване, закинув руки за голову, и даже не делает попытки встать или прикрыться простынёй.       — Возможно, — пожимает плечами темноволосый, недовольно хмуря густые брови. Он уже принял душ и оделся и сейчас стоит у двери и медлит, обшаривая глазами тело того, кто последние двое суток неоднократно был его частью. — Не уверен, что выкрою для тебя время, Киёши.       Тот, кого назвали «Киёши», ничего не отвечает и только слегка улыбается, глядя на Ханамию. Если уж Ханамия пересилил себя и позволяет раз за разом брать его тело на этих непонятных простынях в невыносимо пошлой и безликой меблированной комнате, то время для встречи он точно найдёт.       Поэтому Киёши абсолютно уверен, что в следующую пятницу, сорвавшись каждый со своей тренировки или из дома, в шесть тридцать вечера, они встретятся здесь, в съёмной квартире почти на окраине Токио.       Чтобы засыпать, обнимаясь, и трахаться, забывая, кто они такие.       Ханамия тоже всё это прекрасно знает.       Квартира оплачена на два года вперёд.       И скоро придётся продлевать аренду.