you complete my fate

В то время я очень много думал, возможно, даже слишком много. Думал о том, кто есть я. Что я делаю в этом мире? Кто есть ты. И что ты значишь для меня? Эти вопросы никак не находили логичного ответа. Они измотали меня своей неразрешимостью. Я думал о тебе день и ночь. Ты, тот что обитал в моем воображении, постепенно отделился от тебя реального. Мне казалось, что я изучил тебя вдоль и поперек. Я знал, какой ты пьешь кофе, сколько ложечек сахару кладешь в чай, знал, какие носки ты выберешь утром… Каждое твое действие оказывалось для меня таким предсказуемым. Мне стало скучно. Ты заполнял собой каждую минутку моего свободного времени. Порой мне казалось, что я даже мыслей собственных не имею, а с готовностью принимаю твои. Осознание этого пришло не сразу – настолько было сильно твое на меня влияние. Почему-то стало противно и больно. Неужели я настолько жалок? Я почти не разговаривал с тобой, а если и бросал в твою сторону несколько слов, то с такой ожесточенностью, что казалось, будто с языка у меня вот-вот закапает яд ненависти. Я понимал, что поступаю неправильно, но почему-то все же продолжал это делать. Словно я испытывал предел твоего терпения. Пробовал, насколько я могу зарваться. Но ты спокойно отвечал на мои грубые замечания и уходил, когда я просил, нет, требовал, чтобы ты ушел. Было мучительно находиться с тобой рядом, но быть без тебя мне было еще больнее. Меня измучило это противоречивое чувство. Одиночество вытаскивало на поверхность моей гадкой души то, что я никогда не осмелился бы сказать тебе прямо в лицо. Я, как последний шизофреник, разговаривал со своим отражением, перемывал тебе кости в этой идиотской беседе. Говорят, что нужно выбалтывать свои проблемы и страхи, что после этого становится легче. Мне же становилось только хуже. Я потихоньку начал осознавать, насколько я жалкий и отвратительный мудак. Я просто не достоин твоего присутствия. Вместо того, чтобы быть благодарным судьбе за то, что она дала мне шанс быть с тобою рядом, я отравляю тебе жизнь. Почему, почему в моей душе рождается что-то отвратительно низкое? Почему я возненавидел тебя? Ты как будто ничего не замечал, стараясь обходить в разговорах щекотливую тему того, что же, черт возьми, со мной творится. Твое спокойствие начинало бесить. Ты словно пытался прокинуть мост между краями пропасти, которую я скрупулезно, едва ли не чайной ложкой, вырыл за время, что мы были вместе. Меня душило уничиженное самолюбие. Оно, похоже, задавило мою любовь к тебе. Это была не любовь равного к равному, а любовь униженная, исподтишка, которую я лелеял в своей душе, как слабенький росточек, который вырос в темном подвале, куда едва просачивается солнечный свет. Ты вытащил этот росточек из тьмы, напоил его теплом и солнцем. Моя любовь, взращенная в неволе, была одурманена свободой. Я влюблялся в тебя сильнее с каждым мгновением. А потом пришел страх быть отвергнутым. Я слишком сильно привязался к тебе. Я боялся, что не смогу жить без тебя. Поэтому я решился на самый глупый за все годы своей жизни поступок. Погодка была не из лучших – лил дождь, полотно неба было бесцветным, изредка его обезображивали серые небрежные мазки проступивших туч. Меня жутко раздражал твой глупый ярко-желтый зонт. Прохожие таращились на нас, ведь этот предмет ярким пятном выделялся на сером поздне-осеннем урбанистическом пейзаже. Мы шли вдоль асфальтовой дороги, которую дождь превратил в зеркало. В этом зеркале отражались серые облака, похожие на вату, которая вывалилась из моего пуховика, когда ты в последний раз постирал его в машинке, и он порвался. Твои уши и нос совсем замерзли, и ты укутался в огромный шарф, обмотанный вокруг твоей шеи, так по-детски. Твои глаза-полумесяцы словно подсвечивались изнутри, не то в них отражался этот дурацкий желтый зонт, не то они впитали в себя теплоту летнего солнца и сейчас раздавали его окружающим. А может, это только для меня? Дождинки мерно постукивали по зонту. На улице было пасмурно, но оттого, что мы шли под этим дурацким желтым зонтом, ты был словно в освещении солнечных лучей. Ты был моим личным солнышком. Дождь закончился. Я вышел из-под зонта, но ты никак не складывал его. Так мы шли около пятнадцати минут, я шлепал по лужам, а ты прятался неизвестно от чего под своим зонтом. Ничего не замечая. Ничего и никого. Я остановился, но ты прошел дальше, даже не заметив этого… - Бекхён! – окрикнул я. Твоя фигура казалась мне тогда такой нелепой, несовместимой с этим миром. Твой желтый зонт – словно кусочек лета, пропитанный осенней спелостью. Как будто листочек, сорванный с дерева и так и не нашедший упокоения. Призрак прошедшего лета. Нашего с тобою лета. Интересно, хоть что-нибудь осталось между нами? - А? – ты обернулся на мой голос и подарил мне улыбку, такую теплую. Сердце кольнуло. - Нам надо расстаться… Всего три слова – и ты покинул мою жизнь. Мне было больно оттого, что ты так легко ушел. Что тогда толкнуло меня сказать эти слова, не понимаю и сам. Может, я просто испугался? С того самого момента моя жизнь остановилась. Я все еще живу в том дождливом дне. На улице летняя жара печет мне голову или лютый морской ветер щиплет мои щеки – все равно, мыслями я в том дождливом дне плаксивой осени. Ты уходишь прочь, унося с собой последний кусочек нашего с тобою лета. Одиночество обгладывало последние остатки моего разума. Я испытывал физическую боль, когда останавливал дрожащую руку, чтобы не набрать твой номер и не повинится перед тобой, как побитая собака. Я вспомнил Льва Гумилева и Анну Ахматову. Ведь они тоже не смогли быть вместе оттого, что он не смог смириться с тем, что она превосходит его во всем. Они вовремя разошлись. Так и мы – все вовремя, пока не поздно начать все сначала. Но нет. Я не мог вырвать тебя из своей жизни. Ты заполнил мой мир. Стал частью моей судьбы. Избавься я от всего, что связано с тобой, и память моя стала бы похожей на белую пустую комнату. Душа – на проржавленное ведро. Жизнь – на существование. Это эгоистично. Знаю. Я зациклился на собственных чувствах, на собственной ничтожности. Я совершенно не интересовался тобой. Хотелось позвонить и узнать, как у тебя дела. А еще, переживаешь ли ты так же сильно, как и я… Но я не звонил. Потому что боялся услышать, что тебе все равно и ты счастлив без меня. Поэтому я решил отпустить тебя.

***

Я стоял на переходе и ждал зеленый. Загорелся желтый. С недавних пор – мой любимый цвет. Что-то желтое мелькнуло в толпе. Сердце на мгновение сбилось с ритма – неужели это ты? Верно. Это ты. Твои глаза-полумесяцы глядели прямо мне в лицо. Я совсем забыл, что закончил эту главу своей жизни, как и то, что это была не то что глава, а едва ли не вся книга. - Бекхён! – как сумасшедший я побежал на другую сторону дороги, а ты стоял и не собирался никуда бежать от меня. Тебе как будто все равно. - Привет, Бекхён! – Выдохнул я. Твои глаза-полумесяцы больше не подсвечиваются изнутри. Их обрамляют полнолуния синяков, содержащих все мыслимые оттенки фиолетового. - Здравствуй. – Холод твоих слов обжигает почище кипятка. Мне больно и обидно, но что я мог ожидать, сам оттолкнув тебя. - Я скучал… - Зачем? – Бесцветно спрашиваешь ты, словно ответа тебе вовсе и не нужно. - Я люблю тебя! – Если не скажу сейчас, не скажу никогда. И ты навсегда уйдешь. - Зачем? – Что я слышу? Голос дрогнул, обнажая фальшивую нотку заинтересованности в этой безупречной симфонии безразличия - Ты издеваешься надо мной? – Глаза мои рисковали покинуть глазницы. Я был ошарашен твоими словами. Но все же твой дрогнувший голос придавал мне уверенности, что ты отнюдь небезразличен. - Мне пора. – Развернувшись, ты направился прочь, хотя тебе нужно совсем в другую сторону. Я схватил тебя за руку и слишком сильно сжал ее узловатыми пальцами. Тебе больно, но ты не издал ни звука. - Пусти. – Пытался придать как можно более уверенную интонацию словам, но голос сломался, как хрустнувшая веточка. Заметив слезы, которые ты изо всех сил стараешься не выпустить из глаз, я сам чуть не заплакал. – Пусти! – Соленые капельки вырвались из плена и скатились по твоим молочным щекам. Я хотел вытереть их, но ты вырвался, ударив меня зонтом. Он со смачным хрустом сломался, а ты унесся прочь от меня.

***

«Нам надо расстаться…» Прозвучало для меня не так уж и неожиданно, как мог ожидать тот идиот, который сказал это. Я давно заметил, что с тобой творится что-то неладное. Злость проступала на твоем лице каждый раз, когда я заговаривал с тобой. Я пытался понять, что же происходит. А когда не находил ответа, впадал в отчаяние. Мне надоело выгадывать момент, чтобы спросить тебя о какой-нибудь мелочи, типа, что приготовить на ужин, а потом получить порцию необоснованного раздражения. Было некомфортно, я чувствовал себя лишним, словно кошка, которую обижают только потому, что она попала под горячую руку. Гордость, знаете ли, присуща не только кошкам. Что я, в конце концов, натворил, чтобы получить такое отношение? Я старался держаться в стороне, а ты был только за. Все было бы проще, прогони ты меня вовсе. Но нет, в минуты просветления в непроглядной пелене депрессии ты становился почти тем, кем был раньше. Именно это-то и не давало мне уйти. Меня душила неопределенность. Услышав эти слова в парке, я будто почувствовал облегчение. Я даже ждал их. Я ушел даже не задумываясь. Но легкость прошла быстрее, чем я мог ожидать. Секунды тянулись монотонным стадом. Дни слипались в сплошную неразличимую серую массу недель, которые в свою очередь складывались штабелями в месяцы. Казалось бы, я свободен, никто не провожает тебя угрюмым взглядом, ты не видишь на чужом лице надпись «Как ты меня достал. Одно твое существование – катастрофа для меня…»и т.д. Но что-то внутри болело, саднило, не давало спокойно спать. Я похож на кошку, но не настолько. Было бы легче, если бы я больше не думал о тебе. Но я скучаю не по тебе, а по тому, кем ты был раньше. Теперь ты совсем другой. Я люблю другого тебя. Куда делся тот рыжий кусок счастья, от которого веяло радостью и запахом корицы? Ты так долго добивался моего внимания. Помню, сколько раз я отказывал тебе. Но ты каждый раз возвращался. Неужели я всего лишь трофей? Заполучив меня, ты потерял ко мне интерес? Если так, тогда я просто выброшу из головы все связанное с тобой. Черт, не выкинешь же большую часть своих воспоминаний. Я уже не помню жизни, которой жил до твоего появления. Все, чем наполнена моя память, связано с тобой, напрямую или косвенно. Я слишком слаб, чтобы начать все заново. Почему же я не могу возненавидеть тебя?

***

Бессовестно опаздываю на собеседование. Поджилки дрожат от нетерпения. Когда уже загорится треклятый зеленый?! Все мысли об опоздании вышибает, как только мой взгляд зацепляется за рыжую макушку в толпе напротив. Хочется убежать, но ноги не слушаются. Я, как лань, замер на месте и смотрел, как сломя ноги, растущие от самых от ушей, ты бежишь ко мне. Мне было больно и страшно, но я не мог унять дрожь в ногах. Ты что-то спрашиваешь, я односложно отвечаю. Чувствую себя кроликом в твоей змеиной хватке. Господи, хватит мучить меня, задуши меня и дело с концом! «Я люблю тебя!» - единственное, что я разобрал из твоих слов. Нет, не для того меня мама рожала, чтобы рыжий придурок держал меня в плену и ковырял мне мозги чайной ложкой день изо дня. Я больше никогда не поверю твоим словам. Мой любимый желтый зонтик, который ты так ненавидишь, стал последним и далеко не бесполезным оружием в моих руках. Я с хрустом сломал о тебя зонт и сбежал, как кролик. Большой синяк остался, надеюсь? Может, это образумит тебя хоть на капельку? Может, в твоей черепной коробке замкнет контакт и зажжется искра разума? Черт, совсем забыл, что мне все равно.

***

Я стал совсем другим, да и ты тоже. Сменяется время, меняются люди. Во мне умер тот, кем я был раньше. Он, наверное, любил тебя прежнего. Наверное, и ты любил меня прежнего. Ничего не вернуть, но ничего и не забыть. Мы прежние остались в том дождливом дне плаксивой осени. Приятная грусть охватывает меня, когда я, словно к странице в альбоме, прикасаюсь к этим воспоминаниям. Наше лето прошло, а то, что осталось – всего лишь призрак, мерзкая тень, фантом. Мерзко и гнусно пытаться оживить то, что давно уже сомнительно попахивает. История доктора Франкенштейна тому пример. Я тебя не знаю, как и ты не знаешь меня. Принять твои чувства к тому, прежнему Бекхёну, неправильно. Да и не хочу я этого делать. Дохлому телу дефибриллятор не поможет. Отпусти меня и позволь мне идти дальше.

***

Я пытался собрать твой сломанный зонт. Не получилось. Наверное, то же и с нашими отношениями. Если бы можно было засунуть нашу любовь в банку, чтобы она не портилась и не выдыхалась. Но так ведь нельзя. Я помню, как поймал бабочку и посадил ее в банку. Она не прожила и дня. Я наблюдал, как она долбилась в стекло. У нее был всего лишь день, чтобы влюбиться и умереть. А я закрыл ее. Наутро я нашел ее мертвой. Такой горечи я ни чувствовал еще никогда. Ну, разве что сейчас. Может, лучше оставить то, что было раньше, запомнить то, как мы были счастливы. Не мучить друг друга. Запомнить друг друга молодыми и счастливыми, а не уставшими от жизни сорокалетними людьми, которые за весь день ни разу не посмотрят в небо. Скопилась куча неотправленных писем. Писем к тебе. Я вряд ли бы смог сказать это. Почему я не сказал раньше? Может, тогда все было бы по-другому…

***

Звонок в дверь. Бекхён никого не ждал, поэтому сильно удивился столь раннему визиту. Еще больше он удивился, когда открыл дверь. - Привет, - скомкано и виновато улыбаясь, поздоровался нарушитель утреннего спокойствия Бэка. - Здравствуй, Чанёль. Тебя-то я ожидал увидеть меньше всего. – Бекхён сложил руки на груди, одновременно борясь с желанием и обнять, и ударить верзилу. - Вот, это тебе. – Рука с узловатыми пальцами резко протянула Бэку пачку конвертов, так неожиданно, что парень вздрогнул. - Это что? - Прочтешь сам. А я пойду, не буду тебя больше беспокоить. Бекхён с тяжестью на сердце закрыл дверь, когда долговязая фигура скрылась за лестничным пролетом. Он, задыхаясь, подошел к окну, чтобы украдкой, из-за занавески проводить взглядом фигуру когда-то любимого им человека. Он очень сильно изменился. Почему так? Почему люди меняются и уже больше никогда не становятся прежними? Это так грустно… Бекхён развязал веревочку, которой была перевязана стопка конвертов. На каждом из них было указано его имя. Парень разворачивал конверт за конвертом, и ему становилось все труднее сдерживать слезы. Его охватила такая беспросветная грусть. Не трагично, нет. Но обыденно и мучительно грустно. Безвыходно и беспросветно. Глупо и мелочно. Последний конверт был самым тонким. Оказалось, что в нем лежит один единственный листок. «Я изменился, изменился и ты. Ты любишь меня прежнего, да и я люблю того, кем ты был раньше. Но ни тебя, ни меня больше нет. Мы стали другими. Но это ведь совсем не значит, что мы больше не можем общаться. Я хочу познакомиться с тобой снова. Надеюсь, и ты хочешь этого… Давай попробуем начать все сначала. Да, я предполагаю, что ты скажешь про доктора Франкенштейна и дефибриллятор, но давай все же попытаемся. Люди и из комы выходят, помни это. Не отключай нашу любовь от аппарата искусственного жизнеобеспечения. Может быть, не все еще потеряно…» В этом месте чернила расплылись в огромное пятно, потому что на бумагу шлепнулась слеза, которая внезапно выкатилась из глаза-полумесяца. Бекхён скомкал лист, что держал в руках. Так же он поступил со всеми бумагами, которые разложил на столе. Он свалил все в одну кучу и поджег. Пламя быстро поглотило коричневатую бумагу, превратив ее в пепел, который Бекхён выкинул в окно. Вечером в дверь Чанёля позвонили. Он не знал, кто мог придти в такую погоду – на улице лил дождь. - Привет. – Юноша, который сказал это, промок до нитки. У него не было зонта, несмотря на такую паршивую погодку. – Я попал под дождь, можно у тебя переждать непогоду? - О, конечно. Проходи. Я Чанё… - Его протянутая для пожатия рука остановилась, но мокрая ладошка схватила ее и принялась энергично трясти. - Я Бекхён. Будем знакомы. – Из-под опущенного капюшона ярким огоньком блестели глаза-полумесяцы, а на губах юноши впервые за долгое время была улыбка…